# Франц Кафка и либертарный социализм

Мишель Лёви

Мы публикуем перевод большой статьи-исследования, посвященной Францу Кафке и его связи с социальными либертарными идеями. Автор рассмотрит различные доводы «за» и «против», опровергнет или укрепит их. Также в статье рассматриваются и произведения Кафки с точки зрения этой взаимосвязи. Данное исследование может быть интересно как любителям творчества Кафки, чтобы лучше понять некоторые его взгляды, так и сторонникам либертарных идей, которые, заинтересовавшись, еще только смогут стать такими любителями.

Безусловно, творчество Франца Кафки не может быть сведено к какой-либо политической доктрине. Кафка не выступал с речами, но моделировал личности и ситуации. В своем творчестве он выражал Настроение или ощущение переживаний и отношений. Символический мир литературы не может быть сведен к дискурсивному миру идеологий. Литературное творчество – это не абстрактно-концептуальная система, подобная философской или политической доктрине, это скорее создание конкретной воображаемой вселенной людей и вещей[1].

Как бы то ни было, все это не должно являться препятствием для использования коридоров, мостов и подземных переходов между его антиавторитарным духом, либертарной восприимчивостью и симпатиями к анархизму с одной стороны, и его основными трудами с другой. Эти коридоры дают нам уникальный доступ к тому, что можно назвать внутренним миром творчества Кафки.

Социалистические наклонности Кафки отчетливо проявились уже в самом начале его жизни. По словам его друга детства Хуго Бергманна, у них случился небольшой раздор во время их последнего учебного года (1900-1901) из-за того, что «его [Кафки - прим. пер.] социализм и мой сионизм были чересчур резкими»[2]. О каком социализме идет речь?

Свидетельства трех чешских современников Кафки подтверждают, что он симпатизировал чешским либертарным социалистам и некоторым видам их деятельности. В начале 30-х годов Макс Брод проводит исследование для своего романа «Штефан Ротт», который будет опубликован в 1931 году. В ходе его изысканий, один из основателей чешского анархистского движения Михал Каха сообщил Броду, что Кафка посещал встречи «Клуба молодых» (Mladych Klub) — либертарной, антимилитаристской и антиклерикальной организации, с которой были связаны многие чешские писатели, включая Станислава Нойманна, Михала Мареша и Ярослава Гашека. Эта информация позднее была «подтверждена другими источниками» и он включил ее в свое произведение. В этом романе Брод рассказывает, что Кафка:

«часто присутствовал на встречах кружка и сидел там, не говоря ни слова. Каха любил Кафку и называл его «Klidas», что можно перевести как «молчаливый» или точнее, в чешском просторечии — «колосс тишины».

Брод никогда не сомневался в достоверности этого рассказа, который он в очередной раз приводит в своей биографии Кафки[3].

Второе свидетельство исходит от анархистского писателя Михала Мареша, который познакомился с Кафкой, часто встречая его на улице, поскольку они жили по соседству. Согласно воспоминаниям Мареша, изданным Клаусом Вагенбахом в 1958 году, Кафка в октябре 1909 года принял его приглашение посетить демонстрацию протеста против казни испанского либертарного педагога Франсиско Феррера. На протяжении 1910-1912 гг. Кафка посещает анархистские конференции на тему свободной любви, Парижской коммуны, мира, против казни парижского активиста Лиабефа, организованные «Клубом молодых», антимилитаристским и антиклерикальным Союзом Вилема Кербера и чешским анархистским движением. Мареш также утверждает, что Кафка внес залог в 5 крон, чтобы вызволить своего друга из тюрьмы. Как и Каха, Мареш подчеркивает молчаливость Кафки:

Насколько мне известно, Кафка не принадлежал ни к одной из этих анархистских организаций, но как человек не чуждый и чуткий к социальным проблемам, он сильно симпатизировал им. Тем не менее, несмотря на свой интерес к этим встречам и частое их посещение, он никогда не участвовал в дискуссиях.

Этот интерес явствует из его чтения: подаренных Марешем «Речей бунтовщика» Кропоткина, работ братьев Реклю, Михаила Бакунина и Жана Грава. Этот интерес также проявлялся в его симпатиях: К судьбе французского анархиста Равашоля, или трагедии Эммы Гольдман, чья редакторская деятельность в «Матери Земле» глубоко тронула его4.

Это свидетельство изначально появилось в 1946 году в «Чешской газете» в несколько иной версии и не привлекло особого внимания[5]. В 1958 году Клаус Вагенбах издал свою знаменитую книгу о юности Кафки, в которой впервые был пролит свет на связь писателя с пражским либертарным подпольем. Книга была переиздана с дополнением Мареша в форме приложения, однако на сей раз, эти сведения разожгли чреду споров относительно достоверности упомянутых утверждений.

Третий документ – «Разговоры с Кафкой» Густава Яноуха, впервые опубликованные в 1951 году и переизданные в 1968 в значительно дополненной редакции. Этот рассказ имеет отношение к встречам в Праге с писателем начиная с 1920 года в последние годы его жизни, и свидетельствует, что Кафка сохранял свои симпатии к либертариям до самой смерти. Он не только описывает чешских анархистов как «очень вежливых и жизнерадостных», «настолько вежливых и доброжелательных, что каждый человек обязан поверить каждому их слову», но также политические и социальные идеи, которые он озвучил в ходе упомянутых разговоров, сохранили сильное влияние либертарной мысли.

Возьмем, к примеру, его определение капитализма как «системы отношений зависимости», где «все устроено иерархически, и все скованы цепями». Так обычно говорят анархисты, поскольку акцент делается именно на авторитарном характере системы, а не на экономической эксплуатации, как в марксизме. Даже его скептическая позиция по отношению к организованному рабочему движению, по-видимому, вызвана его либертарными подозрениями к партиям и политическим институтам. За спинами марширующих рабочих:

«стоят секретари, чиновники, профессиональные политики, все современные султаны, которым они прокладывают дорогу к власти (…) Революция испарилась, и все, что осталось – грязь новой бюрократии. Цепи истязаемого человечества сделаны из официальных газет министерств[6].

В 1968 году во втором издании, которое должно было воспроизвести полную версию записей Яноуха, утерянных после войны и восстановленных много позже, он припомнил следующий диалог с Кафкой:

- Вы интересовались жизнью Равашоля?

- Да, и не только Равашоля, но и жизнью многих других анархистов. Я погрузился в биографии и идеи Годвина, Прудона, Штирнера, Бакунина, Кропоткина, Такера и Толстого. Я наладил контакты с различными группами и присутствовал на их встречах. Короче говоря, я вложил много времени и денег в это. В 1910 году я принимал участие в собраниях, проводимых чешскими анархистами в таверне Каролиненталя под названием Zum kannonenkreuz, где проводил встречи анархистский «Клуб молодых» (…) Макс Брод часто присутствовал со мной на этих встречах, но, по большей части, он не находил их очень приятными (…) Для меня это было очень серьезное дело. Я шел по следам Равашоля. Он привел меня прямо к Эриху Мюзаму, Артуру Холитшеру и венскому анархисту Рудольфу Гроссманну (…) Все они неблагодарно стремились осуществить человеческое счастье. Я понимал их. Но… Я был не в состоянии продолжать поход бок о бок с ними достаточно долго[7].

По общему мнению исследователей, вторая версия заслуживает менее доверия, чем первая, ввиду ее таинственного происхождения в части дополнений, однажды потерянных и теперь найденных. Мы также должны обратить внимание на явную ошибку в конкретном моменте, представляющем для нас интерес. По собственному признанию Макса Брода, он не только никогда не ходил со своим другом на собрания анархистского клуба, но и был совершенно не осведомлен относительно участия Кафки в деятельности пражских либертариев.

Гипотезу, подкрепленную этими документами — интерес Кафки к либертарным идеям – подтверждают некоторые ссылки в его личных письмах. Например, мы находим этот категорический императив в его дневнике: «Не забывайте Кропоткина!»

В ноябре 1917 года в письме Максу Броду, он выразил свой восторг касательно проекта журнала «Новости борьбы против воли к власти», предложенного анархо-фрейдистом Отто Гроссом[8]. Мы также не должны упустить либертарный дух, которым, похоже, вдохновлены некоторые его заявления. Примером тому может служить краткое, язвительное замечание, которым он поделился однажды с Максом Бродом, рассказывая о месте, где он работал – Бюро социальной защиты, куда работники, ставшие жертвами несчастного случая, приходили умолять рассмотреть их дело:

«До чего же смиренны эти люди. Они приходят умолять у наших ног, вместо того, чтобы взять здание штурмом и разделать его подчистую. Они приходят умолять у наших ног»[9].

Очень может быть, что некоторые свидетельства – особенно два последних – содержат неточности и преувеличения. Что касается Мареша, то Клаус Вагенбах признал, что «некоторые детали возможно ложны» или, во всяком случае, «преувеличены». Так же, по словам Макса Брода, Мареш как и многие другие современники, знавшие Кафку, «склонны преувеличивать», особенно касательно степени тесноты их дружбы с писателем[10].

Одно дело, замечать расхождения и преувеличения в этих документах, и совсем другое, отвергать их в целом, характеризуя информацию о связях Кафки с чешскими анархистами как «чистую легенду». Такой позиции придерживаются некоторые специалисты, включая Эдуарда Гольдштюкера, Хартмута Биндера, Ричи Робертсона и Эрнста Пауэла. Первый – чешский коммунист и литературный критик, равно как и трое остальных – авторы биографий Кафки, ценность которых нельзя отрицать.

Согласно Гольдштюкеру, «основной причиной моего скептицизма в отношении легенды о длительном и тесном контакте Кафки и анархо-коммунистов является факт того, что ни в одной из работ Кафки нельзя найти свидетельств, что он был знаком с их идеями».

По его мнению, отношение Кафки к рабочему классу было не таким, как у «современного социализма», а скорее как у утопических социалистов, «существовавших задолго до Маркса»[11].

Вот несколько замечаний к этой странной аргументации:

1. Термин «анархо-коммунизм» совершенно не подходит для описания клубов зачастую довольно разных направлений, начиная от анархо-синдикализма и заканчивая либертарным пацифизмом.

2. Анархизм определяется не общей позицией в отношении рабочего класса (в либертарной традиции имеются различные позиции касательно этого вопроса), а его неприятием любой власти и государства как властного института.

3. Анархистское учение было сформулировано еще до Маркса и либертарный социализм не вытекает из его работ.

Хартмут Биндер является автором крайне обстоятельной и эрудированной биографии Кафки. Он тоже убежденный сторонник тезиса о том, что связи Кафки с пражским анархистским движением – «легенда», которая принадлежит «царству воображения». Клаус Вагенбах обвинен в использовании источников, «близких его идеологии», как Каха, Мареш и Яноух, которым недостает «достоверности или вовсе [они] являются умышленной фальсификацией»[12].

По мнению Биндера:

«даже тот факт, что Брод был не в курсе этих предполагаемых действий в течение нескольких лет после смерти Кафки (…) весомый аргумент против достоверности этой информации. Поэтому почти невообразимо, что Брод, который два раза ездил в отпускные поездки с Кафкой в течение этого периода, с которым встречался ежедневно (…) мог не знать об интересах своего лучшего друга к анархистскому движению (…) Если это действительно невообразимо («почти» оставляет простор для сомнения…), тогда почему происходит так, что ключевая фигура, т.е. Макс Брод, считает эту информацию вполне надежной, поскольку он использует ее как в своем романе «Штефан Ротт», так и в биографии своего друга?»

Похожая критика звучит и в другом аргументе Биндера:

«Прослушивание в прокуренном пабе политических дискуссий группы, действующей вне закона (…) Эта ситуация невообразима для личности вроде Кафки. Однако эта ситуация отнюдь не показалась странной Максу Броду, который также знал кое-что о личности Кафки (…) В сущности, ничего в работах Кафки не дает нам повода думать, что он испытывал такое суеверное уважение к закону![13].

Пытаясь, раз и навсегда, разобраться с утверждением Михала Мареша, Биндер настойчиво ссылается на письмо Кафки Милене Есенска-Полак, в котором он упоминает Мареша как «шапочного знакомого». Биндер приводит следующий довод:

«Кафка специально подчеркивает, что его отношения с Марешом всего лишь Gassenbekanntschaft (шапочное знакомство). Это самый очевидный признак того, что Кафка никогда не посещал анархистские собрания»[14].

В этой аргументации как минимум можно отметить очевидную непоследовательность между предпосылкой и выводом! Даже если их встречи были ограничены столкновениями на улице ввиду того, что дом Кафки находился недалеко от места работы Мареша, это не исключает передачи Марешем литературы и приглашения Кафки на встречи и демонстрации, подтверждения его присутствия при некоторых из этих действий, и даже однажды подаренной ему книги Кропоткина.

В качестве материального доказательства своих связей с Кафкой, у Мареша имелась открытка, отправленная ему писателем и датированная 9 декабря 1910 годом. Хотя этого и нельзя проверить, Мареш также утверждал, что он получил несколько писем от своего друга, которые исчезли во время многочисленных обысков, проводившихся у него в тот период. Биндер не отрицает существование этого документа, но акцентирует внимание на факте того, что открытка была адресована «Йозефу Марешу», а не Михалу. Он утверждает, что обнаружил новое доказательство «вымысла», придуманного свидетелем. Представляется совершенно невероятным, что спустя год после знакомства с Марешем и участия вместе с ним в нескольких заседаниях «Клуба молодых», Кафка «даже не знает его настоящего имени». Этот аргумент не выдерживает никакой критики по одной простой причине. Согласно немецкому изданию переписки между Кафкой и Миленой, первоначальным именем Мареша было не Михал, а … Йозеф[15].

Вся эта дискуссия в книге Хартмута Биндера оставляет тягостное ощущение целенаправленной и методичной попытки ухватиться за любой малейший предлог. Его целью, по всей видимости, является устранение из образа Кафки всего, что консерваторы сочли бы темной тенью подозрения того, что Кафка принимал участие во встречах, организованных пражскими либертариями.

Спустя несколько лет в своей биографии Кафки, между прочим, весьма достойной внимания, Эрнст Пауэл, похоже, поддержал тезис Биндера. По его словам, давно пора «похоронить один из величайших мифов», касающихся Кафки. Речь о «легенде о заговорщической деятельности Кафки вместе с чешской анархистской группой, названной «Клубом молодых». Данная легенда — результат «буйного воображения экс-анархиста Михала Мареша, который в своих слегка приукрашенных воспоминаниях, опубликованных в 1946 году, описывает Кафку как друга и товарища, участвовавшего в анархистских собраниях и демонстрациях»:

«Этот рассказ полностью противоречит всему, что известно о его жизни, друзьях и характере. С чего бы ему скрывать свои интересы от близких друзей, с которыми он виделся ежедневно»[16].

Эту «легенду» легко опровергнуть, поскольку она имеет мало общего с любым из рассматриваемых по данному вопросу источников. Мареш, Яноух и Каха (не упоминаемые Пауэлом) никогда и не говорили, что Кафка был «заговорщиком в анархистской группе». Мареш ясно настаивал на том, что Кафка не был членом какой-либо организации. В любом случае, Кафка не участвовал в «сговоре», но принимал участие во встречах, которые в большинстве случаев были открыты для общественности. Что же касается «секретов от своих близких друзей», то вспоминая Макса Брода мы уже показали бессмысленность этой аргументации.

Эрнст Пауэл приводит еще один аргумент в поддержку своего тезиса. Пражские полицейские записи «не содержат ни единого упоминания Кафки»[17]. Аргумент неубедителен. Маловероятно, что полиция хранила бы имена всех людей, кто посещал открытые встречи, организованные различными либертарными клубами. Скорее они были бы заинтересованы в именах «зачинщиков» и руководителей организаций, а не людей, которые слушали и ничего не говорили…

Пауэл отличается от Биндера своей готовностью признать достоверность фактов, приведенных в упомянутых свидетельствах в сильно упрощенном виде. Кафка действительно принимал участие в подобного рода встречах, но лишь как «заинтересованный наблюдатель». Более того, он симпатизировал «философскому и ненасильственному анархизму Кропоткина и Александра Герцена»[18].

Теперь же рассмотрим точку зрения Ричи Робертсона — автора блестящего эссе о жизни и творчестве еврейского писателя из Праги. По его мнению, к информации, полученной от Кахи и Мареша, нужно «относиться скептически». Его главные аргументы в этом вопросе взяты у Гольдштюкера и Биндера. Как это возможно, что Брод был в неведении относительно участия своего друга в этих встречах? Какую ценность можно придать свидетельству Мареша, если он был лишь Gassenbekanntschaft (шапочным знакомым) Кафки? Нет смысла повторять мое вышеизложенное опровержение такого рода возражений, не имеющих под собой сколько-нибудь реальной последовательности.

Совершенно новой и любопытной в работе Робертсона является попытка выдвинуть альтернативную интерпретацию политических идей Кафки, которые, согласно ему, не были бы ни социалистическими, ни анархическими, а романтическими. По мнению Робертсона, этот антикапиталистический романтизм был бы ни левым, ни правым[19]. Однако если романтический антикапитализм является общей основой для некоторых форм консервативной и революционной мысли – и в этом смысле, он эффективно преодолевает традиционные разногласия между левыми и правыми – все же остается фактом то, что романтические авторы четко позиционировали себя вокруг одного из двух полюсов такого видения мира: реакционный романтизм или революционный романтизм[20].

В самом деле, анархизм, либертарный социализм и анархо-синдикализм являются парадигматическим примером «романтического антикапитализма левых». В результате, определять идеи Кафки как романтические, мне представляется вполне уместно, но это не значит, что он не является «левым», или конкретнее – романтическим социалистом либертарной направленности. Как это бывает со всеми романтиками, его критика современной цивилизации окрашена ностальгией по прошлому, которое для него представлено идишской культурой еврейских общин Восточной Европы. С заметной проницательностью Андре Бретон писал, что «отмечая минуты настоящего» идеи Кафки «символически поворачивают время вспять вместе с часами синагоги» Праги[21].

Наибольший интерес к анархистскому эпизоду биографии Кафки (1909-1912) состоит в том, что он дает нам один из самых полезных ключей для разъяснения нашего понимания его творчества, особенно его произведений с 1912 года и далее. Я считаю необходимым говорить «один из», поскольку прелесть его творчества заключается в неоднозначном характере, делающем его не поддающимся для всякой однозначной интерпретации. Либертарный характер проявляется в различных ситуациях, являющихся основой его главных литературных текстов, но прежде всего, его можно найти в радикальной критической манере, в которой представлено мучительное и ужасающее лицо несвободы — власть. Как удачно выразился Андре Бретон: «Нет других работ, столь решительно противостоящих порабощению внешним руководящим началом человечесокой личности»[22].

Антиавторитаризм либертарного духа пронизывает романы Кафки в направлении «деперсонализации» и возрастающего овеществления: от отцовской и личной власти до административной и анонимной[23]. И вновь повторимся, он руководствуется не какой-либо политической доктриной, а состоянием разума и критической восприимчивостью, чьим основным оружием является ирония, юмор, в том числе и черный, что, по мнению Андре Бретона, является «высшим восстанием духа»[24].

Эта позиция имеет глубоко личные корни в отношениях Кафки с его отцом. Для писателя деспотичная власть отца семейства – архетип политической тирании. В своем «Письме к отцу» (1919) Кафка вспоминал, что «в моих глазах ты принял загадочный характер, будто тиран, для которого закон основан не на мышлении, а на его собственной личности». Столкнувшись с жестоким, несправедливым и деспотичным обращением его отца с сотрудниками, он инстинктивно стал отождествлять себя с жертвами:

Для меня все это делало магазин невыносимым, так как слишком сильно напоминало мое сосбственное отношение к тебе (…) Поэтому я неизбежно принимал сторону служащих[25].

Основные особенности авторитаризма, отмеченные в творчестве Кафки:

1. Произвол: навязанные сверху решения без всякого морального, рационального или человеческого обоснования, в то же время зачастую предъявление чрезмерных и абсурдных требований к жертве.

2. Несправедливость: вина ошибочно считается самоочевидной без необходимости доказательства, а наказание совершенно несоразмерно «проступку» (несуществующему или незначительному).

В своем первом крупном литературном фрагменте «Приговоре» (1912), Кафка фокусируется на отцовской власти. Это также одна из его немногих работ, где герой (Георг Бендеманн), кажется, целиком и без сопротивления подчиняется авторитарному приговору: приказ, отданный отцом своему сыну – утопиться в реке! Сравнивая эту новеллу с «Процессом», Милан Кундера отмечает:

Сходство между двумя обвинениями, осуждением и казнями передает преемственность, связывающую воедино замкнутый семейный «тоталитаризм» с грандиозной дальновидностью Кафки[26]. Разница между ними в том, что в двух больших романах («Процесс» и «Замок») имеется абсолютно анонимная и невидимая «тоталитарная» власть в действии.

В этом плане «Америка» (1912-1914) представляет собой промежуточную работу. Авторитарными персонажами являются либо фигуры родственников (отец Карла Россмана или дядя Якоб), либо главные управляющие отеля (начальник по кадрам или шеф портье). Но даже последние сохраняют аспект личной тирании в сочетании бюрократического безразличия с мелким и бесчеловечным личным деспотизмом. Символ этого карательного авторитаризма бросается в глаза с первой страницы книги. Разоблачая американскую демократию, представленную знаменитой Статуей свободы, стоящей у входа в нью-йоркскую гавань, Кафка заменяет факел в ее руке на меч. В мире, где нет справедливости и свободы, неприкрытая сила и произвол власти кажутся непоколебимыми. Герой сочувствует жертвам этого общества. Водитель из первой главы – пример «страдания маленького человека под пятою сильных мира сего». Или мать Терезы, которую довели до самоубийства голод и нищета. Карл Россман находит своих единственных друзей и союзников среди бедных: в лице Терезы, студентов, жителей рабочего района, которые отказываются выдать его полиции, поскольку, как Кафка раскрывает в разоблачительной ремарке, «рабочие не на стороне властей»[27].

Главный поворотный момент в творчестве Кафки – рассказ «В исправительной колонии», написанный вскоре после «Америки». Немного произведений в мировой литературе изображают власть со столь несправедливым и бесчеловечным лицом. Эта власть не связывается с личной властью, например, коменданта лагеря (старого и нового), который играет лишь второстепенную роль в этой истории. Взамен, власть принадлежит бездушному механизму.

Контекст истории — колониализм, в данном случае — французский. Офицеры и коменданты колонии – французы, в то время как простые солдаты, портовые рабочие и ожидающие казни осужденные – «коренные» люди страны, «не понимающие ни слова по-французски». Местный солдат приговорен к смерти офицерами, для которых судебная доктрина может быть резюмирована в нескольких словах, являющихся квинтэссенцией произвола: вина никогда не должна ставиться под сомнение! Казнь солдата должна осуществиться при помощи машины для пыток, которая медленно вырезает иглой в его плоти слова: «Чти свое начальство».

Главный герой рассказа ни путешественник, наблюдающий за развертыванием событий с молчаливой враждебностью; ни осужденный с практически отсутствующей всякой реакцией, ни офицер, осуществляющий контроль над исполнением, и ни комендант колонии. Главным героем является сама машина.

Весь рассказ сосредоточен вокруг этого зловещего аппарата, который все больше и больше в ходе очень подробного объяснения, данного офицером путешественнику, становится самоцелью. Не аппарат существует для казни человека, а скорее жертва существует ради аппарата. Местный солдат обеспечивает тело, на котором машина может написать свой эстетический шедевр, свою кровавую надпись, иллюстрированную множеством «росписей и украшений». Офицер лишь слуга машины и в конце приносит себя в жертву этому ненасытному Молоху[28].

Что конкретно под «властью машины» и «аппаратом власти», жертвующим человеческими жизнями, имел в виду Кафка? «В исправительной колонии» был написан в октябре 1914 года, через три месяца после начала Великой войны.

В «Процессе» и «Замке», каждый находит власть в виде иерархического, абстрактного и обезличенного «аппарата». Несмотря на свои бесчеловечные, мелочные и отвратительные характеры, чиновники лишь винтики в этой машине. Как метко подметил Вальтер Беньямин, Кафка пишет с позиции «современного гражданина, понимающего, что его судьба отныне определяется неприступным бюрократическим аппаратом, деятельность которого регулируется методами, остающимися неясными даже для тех, кто устанавливает его порядки, не говоря уже о тех, кто им управляется»[29].

Творчество Кафки глубоко коренится в его пражском окружении. Как отметил Андре Бретон, произведения Кафки «охватывают все очарование и волшебство Праги», но в то же время совершенно универсальны[30]. Вопреки распространенным утверждениям, его две главные работы критикуют не старое австро-венгерское имперское государство, а имеют дело с самым современным государственным аппаратом. В критике государства Кафка касается его анонимного, обезличенного характера, поскольку эта отчужденная, гипостазированная и анонимная бюрократическая система преобразуется в самоцель.

В этом отношении отрывок из «Замка» особенно нагляден. В сцене, являющейся шедевром черного юмора, староста описывает официальный аппарат как независимую машину, которая представляется работающей «самостоятельно»:

Можно сказать, что административный организм не мог больше выносить напряжение и раздражение, которое он должен был выносить из года в год из-за одного и того же незначительного дела, и что он начал выносить решения сам собой, минуя чиновников[31].

Кафка глубоко понимал способ действия бюрократической машины, как слепой сети механизмов, в которых межличностные отношения становятся вещью или самостоятельным объектом. Это один из наиболее современных, злободневных и здравых аспектов творчества Кафки.

Либертарное вдохновение вписано в сердце рассказов Кафки. Когда он говорит с нами о государстве, оно предстает в виде «администрации» или «правосудия», как обезличенная система господства, которая подавляет, удушает или убивает личности. Это агонизирующий, мрачный и непонятный мир, где торжествует несвобода. «Процесс» часто представляется как пророческое произведение. С характерным причудливым воображением, автор предвосхитил правосудие тоталитарного государства и нацистские и сталинские показательные процессы. Бертольд Брехт, хоть и являлся советским симпатизантом, эффектно отметил касательно Кафки в разговоре с Вальтером Беньямином в 1934 году (еще до Московских показательных процессов):

Кафка видел лишь одну проблему, проблему — организации. Его внимание приковывал наш страх перед муравьиным государством: как люди сами себя отчуждают формами своего совместного существования. И он предвидел определенные формы такого отчуждения, как, например, методы ГПУ32.

Не бросая и тени на почтение к этому предвидению пражского писателя, нужно тем не менее иметь в виду, что Кафка не изображает «необычное» государство в этом произведении. Одной из наиболее важных идей, выдвинутых его творчеством, имеющей явное отношение к анархизму, является отчужденный и репрессивный характер «нормального» законного и конституционного государства. Это отчетливо показано на первых страницах «Процесса»:

К. жил в правовом государстве, всюду царил мир, все законы были незыблемы; кто же осмелился арестовать его в его собственном доме?[33]

Как и его друзья среди чешских анархистов, Кафка, казалось, видел всякую форму государства, и само государство как таковое, как авторитарную и  разрушающую свободу иерархию.

По своей природе государство и его правосудие основаны на лжи. Ничто не подтверждает это лучше, чем диалог из «Процесса» между К. и священником по поводу притчи о страже закона. Для священника «усомниться в достоинстве привратника – значит усомниться в Законе». Это классический аргумент всех приверженцев режима. К. возражает, что если принять это мнение, то «надо принимать за правду все, что говорит привратник», что кажется ему немыслимым:

- Нет, — сказал священник, — вовсе не надо все принимать за правду, надо только осознать необходимость всего.

- Печальный вывод! — сказал К. Ложь возводится в систему[34].

Как справедливо отметила в своем эссе о Кафке Ханна Арендт, речь священника показывает: священную теологию и сокровенную убежденность чиновников как веру в неизбежность вообще. Чиновники, в конечном итоге, функционеры неизбежности[35].

В итоге, государство и судьи занимаются не правосудием, а поиском жертв. Подобно замене факела в руке Статуи свободы на меч в «Америке», в «Процессе» мы видим, что картина Титорелли, на которой, как предполагается, изображена богиня правосудия, в правильном свете преображается в торжество богини охоты. Бюрократическая и судебная иерархия представляет собой огромную организацию, которая согласно Джозефу К., жертве «Процесса»: имеет в своем распоряжении не только продажных стражей, бестолковых инспекторов и следователей (…) но в нее входят также и судьи высокого и наивысшего ранга с бесчисленным, неизбежным в  таких случаях штатом служителей, писцов, жандармов  и  других помощников, а может быть, даже и палачей -  я  этого слова  не боюсь[36].

Иными словами, государственная власть убивает. Джозеф К. познакомится с палачами в последней главе книги, когда два чиновника казнят его «как собаку».

Для Кафки собака представляется этической категорией, если не метафизической. На самом деле, собака – это все те, кто по рабски подчиняется властям, кем бы они ни были. Коммерсант Блок, вставший на колени перед адвокатом, является типичным примером: Это был уже не клиент. Это была собака адвоката. Если бы тот приказал ему залезть под кровать, как в собачью конуру, и лаять оттуда, Блок подчинился бы с удовольствием.

Позор, который должен пережить Джозеф К. (последняя строка «Процесса») – смерть «как собака», подчинение без сопротивления палачам. То же относится и к заключенному в «В исправительной колонии», который даже не пытается убежать и ведет себя с «собачьей покорностью»[37].

Молодой Карл Россман в «Америке» — пример того, кто пытается – хоть и не всегда успешно – противостоять властям. Для него это значит не становиться собакой как «как те, кто не желает оказать сопротивления». Отказ подчиниться и ползать как собака, кажется первым шагом к будущей восходящей поступи к свободе. Однако романы Кафки не имеют ни положительных героев, ни утопичного будущего. Они лишь пытаются иронично и доходчиво продемонстрировать «маски Гиппократа» нашей эпохи.

Ведь не случайно прилагательное «кафкианский» вошло в наш текущий лексикон. Этот термин отмечает аспект социальной действительности, который социология и политология, как правило, забывают. Со своей либертарной восприимчивостью, Кафка удивительно преуспел в  запечатлении деспотической и абсурдной природы бюрократического кошмара, смутного и непостижимого характера правил государственной иерархии, как они выглядят изнутри и снаружи. Его взгляд противопоставлен социальной науке, которая обычно ограничивается рассмотрением бюрократической машины «изнутри» и с точки зрения тех, кто «наверху», власти и учреждений: их «функционального» или «дисфункционального», «рационального» или «иррационального» характер[38].

Социальная наука еще не сформулировала концепцию «репрессивного эффекта», овеществленного бюрократического аппарата, несомненно, являющегося одним из наиболее типичных явлений современных обществ, с которым ежедневно сталкиваются миллионы мужчин и женщин. И пока дела обстоят так, этот существенный аспект социальной действительности продолжит напоминать о творчестве Кафки.

Мишель Лёви

Перевод: Montonero

По материалу: Либком

Примечания:

1 — Cf. Lucien Goldmann, «Materialisme dialectique et histoire de la littérature,» Recherches Dialectiques, Paris: Gallimard, 1959. pp. 45-64.

2 — Hugo Bergmann, Memories of Franz Kafka in Franz Kafka Exhibition (Catalogue). The Jewish National and University Library, Jerusalem. 1969. p. 8.

3 — Max Brod, Franz Kafka, pp. 135-136.

4 — Michal Mares, «Comment j’ai connue Franz Kafka,» опубликовано в качестве дополнения к Klaus Wagenbach. Franz Kafka: Années de jeunesse (1883-1912), Paris: Mercury of France, 1967). pp. 253.

5 — Michal Mares, «Meetings with Franz Kafka» Literarni Noviny no. 15 (1946). p. 85 и далее. Данная версия приводится и в другой книге Вагенбаха — Franz Kafka ins Selbstzeugnissen und Bilddokumenten, Hamburg: Rowohlt, 1964. p. 70.

6 — G. Janouch. Kafka M’a dit, Paris: Calmann-Levy, 1952. pp. 70, 71, 135, 107, 108, 141.

7 — G. Janouch, Conversations avec Kafka, Paris: Maurice Nadeau, 1978. pp. 118-119.

8 — F. Kafka. Diaries und Briefe, Frankfurt: Fischer Publishing House, 1975. p. 196; G. Baioni, Kafka: Letteratura ed Ebraiasmo Turin: Einaudi, 1979. pp. 203-205.

9 — M. Brod, Franz Kafka, Paris: Gallimard, 1945. pp. 132-133.

10 — See K. Wagenbach, Franz Kafka: Années de jeuness . . . (1958) p. 213; Franz Kafka in Selbstzeugnissen, (1964) p. 70; Max Brod, Streitsbares Leben 1884-1968, Munich-Berlin-Vienna: F.A. Herbig. 1969. p. 170; Ueber Franz Kafka, Frankfurt: Fischer Library. p. 190.

11 — E. Goldstücker. «Uber Franz Kafka aus der Prager Perspektive» 1963 in Goldstücker, Kautman, Reimann (ed.) Franz Kafka aus Prager Sicht, Prague, 1965. pp. 40-45.

12 — H. Binder. Kafka-Handbuch, volume 1. Der Mensch und seine Zeit, Stuttgart: Alfred Kroener. 1979. pp. 361-362.

13 — Ibid. pp. 362-363. Возможность сокрытия Кафкой некоторой информации не вызвала бы удивления у Брода, который отмечал в своей биографии, что:

«В отличие от меня, у Кафки был закрытый характер, и он не открывал душу никому, даже мне. Я прекрасно знал, что иногда некоторые важные вещи он держал в себе.» Max Brod. Streitbares Leben, pp. 46-47.

14 — Binder, Kafka-Handbuch, 1. p. 364. Cf. Kafka. Lettres á Milena, Paris: Gallimard, 1988. p. 270.

15 — M. Mares in Wagenbach, Franz Kafka: Années de jeunesse, p. 254; H. Binder, Kafka-Handbuch, 1, pp. 363-364.; F. Kafka, Briefe an Milena, Frankfurt: S, Fischer, 1983. p. 336 (editors’ note)

16 — Binder, op cit. p. 365.

17 — E. Pawel, ibid. p. 162.

18 — Ibid. pp. 162-163. В другой главе книги, Пауэл упоминает Кафку как «метафизического анархиста, не очень склонного к партийной политике» — определение, которое кажется мне очень удачным. Что касается мемуаров Яноуха, Пауэл рассматривает их как «правдоподобные», но «при условии предосторожности» (p. 80).

19 — R. Robertson, Kafka, Judaism, Politics, and Literature, Oxford: Clarendon Press, 1985. pp. 140-141:

«Если вы выясняете политические предпочтения Кафки, в самом деле ошибочно рассуждать исходя из привычной антитезы левые-правые. Подходящим контекстом будет идеология, которую Мишель Лёви назвал «романтическим антикапитализмом». … Романтический антикапитализм (в терминологии Лёви, хотя «антииндустриализм» мог бы быть более верным) имел много различных вариаций (…) но как общая идеология, он вышел за пределы противостояния левых и правых».

20 — Я попытался проанализировать романтицизм в своей книге Pour une sociologie des intellectuels revolutionnaires. L’evolution politique de Lukacs 1909-1929, Paris: PUF, 1976 (цит. по Р. Робертсону в наглийском переводе опубликована в Лондоне в 1979 году) и недавно с моим другом Робером Сером в Revolte et melancholie. Le romanticisme á contre-courant de la modernité, Paris Payot, 1992.

21 — A. Breton, Presentation of Kafka in his Anthologie de l’humour noir, Paris: Sagittarius: 1950. p. 263.

22 — A. Breton, Anthology de l’humour noir, p. 264.

23 — За более подробным анализом анархизма и романтицизма, я отсылаю вас к моей книге Redemption et Utopie: Le Judaisme libertaire en Europe central, Paris: PUF, 1988. chapter 5.

24 — Breton. «Lightning Rod,» Introduction to Anthologie de l’humour noir. p. 11.

25 — F. Kafka, Letter to the Father, 1919, in Préparatifs de noce a la campagne, Paris: Gallimard, 1957. pp. 165, 179.

26 — M. Kundera, «Something left Behind,» Le Debat no. 6. June 1981. p. 58.

27 — F. Kafka, Amerika. Frankfurt: Fischer Publishing House 1956. pp. 15, 161.

28 — F. Kafka, «In the Penal Colony,» Erzaehlung und kleine Prosa. New York: Schocken Books, 1946. pp. 181.

29 — W. Benjamin, Letter to G. Scholem, 1938. Correspondance, Paris: Aubier. 1980. II. p. 248.

30 — A. Breton. Anthologie de l’humour noir Paris: Sagittaire, 1950. p. 263.

31 — F. Kafka, Le Chateau, Paris: Gallimard. 1972. p. 562.

32 — Cf. Walter Benjamin, Essais sur Brecht, Paris: Maspero, 1969. p. 132.

33 — F. Kafka, The Trial, New York: Schoken, 1970. p. 4; Der Prozess, Frankfurt: Fischer, 1979, p. 9.

34 — F. Kafka. The Trial, p. 220.

35 — H. Arendt. Sechs Essays. Heidelberg: Lambert-Schneider, 1948. p. 133.

36 — The Trial, pp. 45-46.

37 — F. Kafka. The Trial, p. pp. 193-194, 227. Le Procès, Paris: Gallimard, 1985. pp. 283, 309, 325, and «In der Strafkolonie,» p. 181.

38 — Как проницательно подчеркнул Миш Каруж:

«Кафка отвергает корпоративные воззрения правоведов, тех образованных и очень видных людей, которые думают, что они понимают, что к чему в законах. Он рассматривает их и закон с точки зрения массы обездоленных субъектов, подчиняющихся законам без их понимания.

Но будучи Кафкой, он поднимает это обычное наивное невежество до высоты предельной иронии, переполненной страданиями и юмором, загадками и ясностью. Он разоблачает все, что есть от человеческого невежества в здании суда, и от человеческого знания в невежестве угнетенных».

M. Carrouges. In the Laughter and the Tears of Life. Cahiers de la Compagnie M. Renaud, J.L. Barrault, Paris, Julliard, October 1957, p. 19.