# Наша эволюция и наша традиция

Евгений Герасименко

Наша эволюция и наша традиция


Представляем вниманию читателей статью одного из основателей движения «Автономное сопротивление» об эволюции их идеологии. Статья примечательна тем, что последовательно, шаг за шагом, объясняет отход от противоречивых нацистских шовинистических позиций, прикрытых социальной риторикой, к непротиворечивой революционно-националистической программе, выступающей за истинное благо народа. Учитывая состояние правого движения в России, характеризуемое чрезвычайной разнородностью, взаимоисключающими идеями в головах большинства его участников, данная статья будет крайне полезна для изучения как самими правыми (с целью разрешения противоречий в своей идеологии), так и теми, кто считает, что с этой аудиторией можно успешно работать.

На примере украинского националистического движения, немецкого нацистского и итальянского фашистского движения показаны значительные противоречия, которые приводили отнюдь не к заявленному «благу нации», а к небольшим изменениям в области политической системы и большим бедам для народа. Этого ли желают современные националисты?

В течение последних нескольких лет при нашем участии возникло и развилось заметное политическое течение, которое можно назвать социально-революционным национализмом. Оно объединяет ряд сообществ в разных странах, которые занимают различные направления деятельности. Самым ярким представителем этой тенденции в Украине стало движение Автономное Сопротивление (Автономний Опір). Многие говорят о том, что мы «сменили идеологию». За несколько лет произошел переход от проповеди национальной ненависти до международной солидарности, от стремления сохранить частную собственность до полного ее уничтожения, от идеи сильного государства до самоуправления, от ценностей консервативных до прогрессивных — все это действительно трудно назвать иначе, чем «сменой идеологии». Но почему это произошло? Какой была логика изменений и существует ли она до сих пор? Ответы на данные вопросы мы попытаемся найти в этом очерке.

Прежде всего надо понять, на каких теоретиков прошлого мы опирались и из каких соображений выходила наша идеология раньше. Мысль эту четко сформулировал идеолог довоенной ОУН Николай Сциборский, назвав ее «основной заповедью национализма»: «Все то хорошо, что хорошо для блага, силы и развития моей нации; все то плохо, что эту силу и развитие ослабляет». При этом нация определяется не только «общностью территории, языка и материальных интересов», но понимается как «высшая органическая форма человеческого общежития, которая при всех своих отличиях имеет собственное неповторимое внутреннее и духовое содержание, создаваемое веками на основании природных свойств данной человеческой общности, ее морального единства и стремления осуществлять свои собственные исторические задачи». Похожие мысли высказывали и другие идеологи, на которых мы ориентировались сначала, например Дмитрий Мирон, еще один довоенный ОУНовский теоретик: «Украинский национализм имеет целью благо украинской нации», где «нация — это высшая степень развития народа, это идейно-политическое оформление и завершения народа».

Остальные идеологические построения сводятся к толкованию вопросов о том, что именно является «добром для нации», в чем именно заключается «сила», «развитие», «органичность» и прочее. Поскольку этот тезис, при наличии хотя бы немного самостоятельного мышления, допускает различные интерпретации, то получилось так, что с одной стороны на нем основана наша идейная традиция, а с другой стороны он стал отправной точкой нашей идейной эволюции. Теперь рассмотрим на конкретных примерах, как это происходило.

Шовинизм

Наш шовинизм, в виде ненависти к другим национальностям, желания борьбы против них, стремления ограничить их права и т.п., не являлся сугубо иррациональным. Он выростал в основном логично, а именно из наличия инонационального, прежде антиукраинского шовинизма и империализма, как его экспансивной разновидности. И тут, для защиты своей национальности от чужого шовинизма, защиты таким образом «добра украинской нации», нам пригодилась идея, которую Николай Сциборский сформулировал как «теорию перманентной межнациональной борьбы», которая является якобы «законом жизни», а поэтому шовинизм и «империализм — это неизбежное проявление истории», ведь «нации соревнуются между собой, толкаемые одинаковыми, но противоречащими задачами и интересами». Поскольку мы поверили в это простое объяснение и восприняли этот «закон» как действительно научный, «природный», а значит безальтернативный, то нам не осталось ничего другого, как принять и вывод из него, четко выраженный Дмитрием Мироном: «На вражеский шовинизм нужно ответить ожесточением и исключительностью собственного национального шовинизма. Потому что любви к своему отвечает ненависть к чужому».

В более художественной форме империализм обосновывает дуче итальянских фашистов Бенито Муссолини: «для фашизма стремление к империи, то есть к национальному распространению является жизненным проявлением; обратное, «сидение дома», является признаком упадка. Народы, которые возвышаются и возрождаются, являются империалистами; умирающие народы отказываются от всяких претензий». А идеологи немецкого нацизма, который также был одним из значимых источников нашей идеологии, даже закрепили империалистические идеи в программе своей партии, где требовали «жизненного пространства: территорий и земель (колоний) для содержания нашего народа и расселения его избыточной части».

Таким образом, шовинизм и империализм по этой логике рассматриваются, как единственный способ обеспечить выживание народа в условиях «вечной борьбы за существование».

Первое, что заставило нас усомниться в этой теории — это ее внутренние противоречия. Говоря о том, как она вытекает из «понимания постоянных противоречий интересов и борьбы за их осуществление», что «характеризует все без исключения исторические периоды существования человечества», Сциборский применяет этот принцип исключительно к международным отношениям, но отрицает его касательно отношений между группами людей внутри определенного народа. Так, упрекая либерализм, он выступает против внутринациональных «антагонизмов и войны всех против всех», призывает к «миру и солидарности». В результате доходит до того, что осуждая в одном месте «групповой эгоизм», в другом месте он прославляет такой же групповой, но уже «национальный эгоизм». Однако «закон жизни», примененный к самому «существованию человечества», не может действовать избирательно для одних человеческих групп и чудесным образом обходить другие группы, особенно учитывая то, что внутринациональная борьба случается чаще, чем межнациональная. Когда мы пришли к этому выводу, то встал вопрос: либо указанный «закон жизни» воплощается в «войне всех против всех», которую мы видим вокруг, и не касается только национального вопроса, а значит чистым проявлением этого «закона» является именно неолиберализм, или он вообще не является «законом», то есть представляет собой выдумку. Дальнейшее рассмотрение вопроса подтвердило правильность последнего варианта ответа.

Знакомство с этнологией, в частности с трудами ведущего ее исследователя, профессора и доктора исторических наук Юрия Семенова, позволило нам понять, что «постоянная борьба интересов» не только не «характеризует все без исключения исторические периоды существования человечества», но в самый длинный период существования человечества, который особенно отличался тяжелой борьбой человека за свое выживание против стихийных сил природы, человеческие отношения характеризовались взаимопомощью и солидарностью, а не конкуренцией и войной. Сначала это чувство солидарности охватывало небольшой род, к которому принадлежал отдельный человек, затем распространилось на племя, как объединение родов, а позже распространилось на народ, который представлял собой межплеменную союз. Эти факты показали нам, что «естественность» и «неизбежность» нашего пресловутого «закона жизни» равна нулю.

Усвоив призыв к «миру и солидарности» внутри отдельной национальности, мы увидели, что он логически распространяется на различные международные сообщества, включая все человечество, которое по мере исторического развития, «при всех своих отличиях», тоже получает свое «духовое содержание», «моральное единство» и «собственные исторические задачи» по тому же принципу, что и отдельная нация. Подобно тому, как различные этнические группы, не теряя своих особенностей, согласно историческим обстоятельствам объединялись в буржуазные нации, так в свою очередь и разные нации, объединяясь между собой, создают новые, межнациональные идентичности. Так, например, в Западной Европе мы давно наблюдаем создание единой «европейской идентичности» — наднационального сообщества, в котором взаимная ненависть и борьба уступают взаимопониманию и сотрудничеству. Различные политические силы в Европе хотели бы видеть этот процесс по-разному, но почти все они поддерживают «европейскую идентичность» в том или ином виде, даже буржуазные националисты, как это ни странно на первый взгляд. На тех же принципах постепенно происходит объединение всего мира и эта практика доказывает, что призыв к «миру и солидарности», с точки зрения жизненных закономерностей, актуален для всего человечества, а не только для отдельных национальностей.

Национализм

Пользуясь такой нехитрой диалектикой, мы заново открыли для себя украинский национализм, обратились к его прямо противоположному, антишовинистическому, антиимпериалистическому, освободительному направлению и ознакомились с другими, родственными ему идеологиями освобождения, такими как либертарный социализм и революционное народничество. Мы увидели, что всякий шовинизм, «всякий империализм в конечном результате приносит народам только зло», как отмечал это Петр Федун, ведущий идеолог Краевой ОУН и УПА со времен возникновения последней. Ведь в условиях международных отношений, основанных на борьбе и конкуренции, отдельный народ обеспечивает свою жизнь лишь на тот период, пока его империя сохраняет достаточную силу. И, как показывает исторический опыт, этот период не может длиться вечно, рано или поздно он заканчивается, любая империя приходит в упадок, а ее народ уже сам оказывается завоеванным или совсем истребленным чужими империалистическими силами. «В конечном итоге» в этой войне нет и не может быть победителей. Задача защитить «благо нации», обеспечить выживание и развитие народа является невыполнимой при этих условиях. Значит решения этой задачи заключается не в том, чтобы увеличить силы определенного народа в конкурентной борьбе, а в том, чтобы навсегда уничтожить саму международную борьбу, поскольку она в конце концов угрожает всем без исключения и пока эта конкуренция существует, ни один народ не может чувствовать себя в безопасности.

Учитывая эти факты, принцип «не делай другому того, чего не желаешь себе» приобретает характер не просто теоретического «благого пожелания» для достижения общечеловеческой справедливости, а практической жизненной необходимости, которая только и может гарантировать выживание и развитие для каждого народа. «Свобода отдельного народа невозможна без свободы всех народов» — так можно обозначить этот принцип. Известный революционный народник и антиавторитарный социалист Михаил Бакунин сформулировал это правило следующим образом: «международный мир невозможен, пока не будет принят со всеми своими последствиями следующий принцип: всякая нация, слабая или сильная, малочисленная или многочисленная, всякая провинция, всякая община имеет абсолютное право быть свободной, автономной, жить и управляться согласно своим интересам, своими частными потребностями, и в этом праве все общины, все нации до того солидарны, что нельзя нарушить его относительно одной, не подвергая таким образом опасности все остальные».

Исходя из этой логики, украинские революционеры и повстанцы из УПА и Краевой ОУН 1940-50-х годов сделали лозунг «Свобода народам, свобода человеку!» основой своей идейной борьбы и отмечали в своих изданиях, что «в области международной политики украинский национализм борется против империализма. Украинский национализм считает, что империализм приносит только зло народам, империализм есть величайшее несчастье народов. Не говоря уже о порабощенных народах, империализм в конечном следствии является несчастьем и для господствующих народов».

Идейная эволюция украинских националистов тех времен является настоящим зеркалом нашей нынешней идейной эволюции. То же касается и традиции, которую четко описывает Петр Федун в следующих предложениях: «мы называем себя националистами потому, что в нашей деятельности мы руководствуемся таким единым и высоким лозунгом: «Благо украинской нации – высочайший приказ». Наш национализм мы решительно противопоставляем: а) любому империализму б) любому шовинизму в) любому тоталитаризму. Мы против империализма, против шовинизма и любой национальной нетерпимости, за здоровый патриотизм, за демократию. Наш высший лозунг: «Благо украинской нации — высочайший приказ» — ни в коей мере не является направленным против любого другого народа, поскольку мы отвергаем всякий империализм и шовинизм… мы против всякой межнациональной борьбы и вражды».

Те же идеи высказывал Иосиф Дяков, второй после Федуна идеолог УПА и Краевой ОУН 1940-50-х годов: «Украинскому освободительному революционному движению, которое рождено на почве национального порабощения и колониального гнета украинского народа и которое выражает стремление к освобождению, всякое понятие шовинизма, а тем более империализма — чуждо и противно. Борясь за освобождение собственного народа, мы стремимся к освобождению и самостоятельности всех народов, потому что мы ненавидим всякое порабощение, потому что нам ненавистен всякий империализм». Далее он добавляет, что именно «поэтому УПА наиболее остро выступает против всяких мелких недоразумений между народами, осуждает тех, кто создает такие недоразумения» и отмечает, что «отсутствие сотрудничества между народами, или, что хуже, недоразумения между ними идут только на руку империалистам, потому что облегчают им господство над этими народами».

С одной стороны мы видим старую цель (благо своего народа) — в этом заключается наша традиция, с другой — совершенно новые способы достижения этой цели (благо всего человечества) — в этом заключается наша эволюция. Та же самая задача, но совсем другие выводы. Полное и кардинальное изменение идеологии, основанное на исходном теоретическом положении.

Вряд ли наша эволюция стала бы возможной, если бы основывалась исключительно на общих теоретических рассуждениях и исторических источниках, но была оторвана от современности, лишена более насущных и практических элементов.

Первым из этих элементов является запущенный и неизбежный процесс мировой глобализации, что практически исключает успех самостоятельной борьбы того или иного народа против любых форм угнетения, за собственное выживание и развитие не только «в конечном итоге», но и в ближайшей перспективе. Взаимозависимость всех стран и народов мира стала настолько большой и всевозрастающей быстрыми темпами, что освободительные стремления каждой отдельной человеческой общины могут быть реализованы только в рамках совместной борьбы всех общин, из которых состоит человечество. А поскольку глобализм создает новые формы политического, национального, культурного угнетения и вражды, то этот вопрос является актуальным для населения всех без исключения стран, даже империалистических центров.

Вторым важным фактом, который мы смогли увидеть, является принадлежность нашей страны к т.н. «странам третьего мира», которые подвергаются не только вышеупомянутым видам дискриминации, но и жестокой экономической эксплуатации. Мы поняли, что, несмотря на все мифы буржуазных националистов, Украина неспособна даже временно выбраться из этого положения и, при сохранении нынешних международных отношений в мире, она обречена вечно быть колонией тех или иных империй. Это послужило дополнительным аргументом, из которого следует необходимость солидарности украинского народа со всеми другими народами мира и прежде всего теми, которые оказались в подобном положении. Так мы поняли потребность мировой революции, ведь без ее осуществления национально-освободительная революция, к которой мы стремимся, обречена на поражение.

Потом мы пришли к выводу, что требования международной солидарности и равенства национальностей были бы пустой и лживой декларацией, если бы эти понятия касались только народов разных стран и не распространялись на отношения внутри каждой отдельной страны, разделяя ее населения на различные неравноправные группы по признаку национальности, гражданства или укорененности. Не в последнюю очередь это касается Украины, где проживает более 100 различных национальностей. Весьма показательной в этом отношении стала для нас позиция украинских революционных националистов из УПА, которые выступали «за обеспечение национальными меньшинствами в Украине всех национальных и гражданских прав» и имели в составе своей армии представителей многих национальностей.

Однако чисто теоретических аргументов тоже недостаточно для того, чтобы мы окончательно убедились в новых установках. Их могла подкрепить только практика общения и сотрудничества с людьми других национальностей, живущих как заграницей, так и в Украине и поддерживающих освободительные революционные идеи. Отношения с этими людьми, которые, как и мы, пришли к пониманию необходимости международной солидарности, утвердили в нас мысль о том, что эти люди являются не только схожими с нами, но и о том, что именно они являются нашими наиболее родными братьями, поскольку являются нашими товарищами и соратниками, то есть они значительно ближе к нам, чем наши соотечественники и соплеменники, которые равнодушны к революционным идеям или имеют реакционные настроения. В результате мы перешли к той системе координат, где друзья и враги определяются не национальностью, а своими взглядами и своими поступками. Мы почувствовали, что первым шагом к национальному освобождению является отказ от солидарности с реакционерами своей национальности в пользу солидарности с революционерами других национальностей.

Наконец, одним из важнейших факторов не только теоретического, но и практического характера, который побудил нас переосмыслить свое видение национального вопроса, стала диалектически связанная с ним задача социального переворота, о чем и пойдет речь во втором разделе статьи.

Капитализм

Борьба за «социальную справедливость» всегда была составляющей нашей идеологии по двум причинам. Первой причиной было наше представление об этике, поскольку понятие «справедливости» является чисто этической концепцией. Неслучайно Дмитрий Мирон называет «социальную справедливость» и вообще «справедливость» одной из «базовых принципов националистической этики». Похожей позиции придерживались и другие идеологи «старой школы», к примеру, известный деятель ОУН Ярослав Стецько пишет, что «постулат социальной справедливости диктует нам этическая установка в жизни». Справедливость, как и любое этическое понятие, является неопределенным и изменчивым, таким, что не может быть измерено никаким объективным способом. Поэтому, как и в случае со стремлением к общему «благу нации», этическое стремление к «социальной справедливости» одновременно касается как традиции, так и эволюции наших нынешних идей.

Второй причиной было чисто логическое обоснование необходимости «социальной справедливости». Очевидно, что «нация как завершение народа» и его «более высокая ступень развития», может представлять собой только целостное и монолитное сообщество, которому не грозит раскол и внутреннее разложение вследствие противоречия интересов ее составляющих, столкновения между которыми возникает из-за чувства несправедливости собственного социального положения. Поэтому мы считали, что построение «социально справедливого общества» может обеспечить «национальное единство», достичь «мира и солидарности», преодолеть «групповой эгоизм», «антагонизм и войну всех против всех», о необходимости чего, как мы видели выше, говорит Николай Сциборский, преследуя «благо нации». Как утверждает Ярослав Стецько, достижение «социальной справедливости» должно привести к «ликвидации разрушительной классовой борьбы», которая разделяет народ на разные, враждующие между собой части. Этот тезис имел значительное развитие и в немецком нацизме. Ведущий теоретик NSDAP Йозеф Геббельс пишет, что его партия «стремится к борьбе против классовой борьбы», потому что «классовая борьба разрывает народ на две части и делает его неспособным стать нацией». Решить эту задачу он предлагает путем «борьбы за жизненные права трудового народа, то есть через борьбу за устранение основ и причин классовой борьбы», называя это делом как «справедливости», так и «необходимости».

В чем же заключались для нас те «причины и основы» социальных проблем, которые мы стремились ликвидировать? Мы видели их в достаточно абстрактном «паразитизме», который представляет собой «социальную несправедливость», порождает бедность, социальные противоречия и другие бедствия, мешающие достичь «национального единства». Систему, которая аккумулирует в себе эти явления, мы называли «капитализмом» и имели на то свои основания, ведь об этом достаточно много писали теоретики, труды которых были источниками нашей идеологии.

Так, к примеру, Сциборский говорит, что в социальных проблемах такого общества как наше, виноваты «паразитарные социально-экономические отношения», которыми пользуются «легализованные гангстеры капитализма», которые живут «эксплуатацией труда» и «маскируют эксплуатацию» завесами «демократии». Он возмущается тем, что в условиях капитализма «труд — это лишь эксплуатируемый товар», который «подчинен бездушным законам спроса-предложения», осуждает «аморальное право паразитарного потребления плодов труда других людей» и отказывает в праве на жизнь «социальным хищникам, общественным бездельникам» и всем разновидностям «социальных паразитов», осуществляющих «материальную эксплуатацию труда». Он утверждает, что в обществе должны остаться только «социально-полезные, продуцирующие слои». При этом автор «Нациократии» строго запрещает националистам объединяться «с силами капиталистической реакции, порождающими общественный паразитизм и перманентные социальные антагонизмы», а те националисты, которые «игнорируют эту логику», по его мнению «ведут нечестную игру». Поэтому он призывает «к уничтожению паразитарной эксплуатации интеллектуального и физического труда», к созданию «строя на здоровой этике, конкретизированной в принципе: «продукт труда принадлежит трудящимся». В своей «антикапиталистической» фразе Николай Сциборский заходит настолько далеко, что радуется, как «социальные паразиты» были «к счастью, с корнями вырваны во времена революции», а также заявляет, что «стремление коммунизма к ликвидации нетрудовых, паразитарных слоев, не могло само по себе вызывать возражений», после чего риторически спрашивает« у кого могут возбуждать симпатии непроизводительные, эксплуатационные элементы?».

Дмитрий Мирон не менее активно высказывается против «эксплуатации, классового неравенства, эгоизма и капитализма», который «принес вместо свободы и равенства господство денег, погоню за выгодой и эксплуатацию слабых», потому что «капиталисты руководствуются прежде всего как можно большей материальной прибылью с капитала, хотя бы за счет блага нации и нужды народа». И в целом «в капитализме является исходной точкой и основанием интерес и материальная польза, власть, преимущество капитала, приносящего доход независимо от труда, в капитализме господствует трактовка труда как товара в зависимости от купли-продажи». Далее он провозглашает, что «украинский национализм выступает против эксплуатации человека человеком», в частности против эксплуатации «одного члена нации другим», против «невольничьего принуждения и эксплуатации труда», а также «украинский национализм выступает за уничтожение нетрудовых доходов». Наконец Мирон выдвигает идею «создания нового общественного строя, чтобы устранить капиталистический гнет», строя основанного «на принципе обязанности общественно-полезного труда и социальной справедливости», где «каждому в соответствии с его трудом».

Не были исключением и иностранные источники наших идей, такие как немецкий нацизм и итальянский фашизм. Бенито Муссолини в своей «Доктрине фашизма» торжественно провозглашал, что «капиталистический способ производства себя изжил» и «поэтому фашистская революция уничтожит капитализм». От него не отставал Йозеф Геббельс, который писал, что «главным врагом национал-социалистической свободы является капитализм в своих разнообразных формах и группах влияния», а «существующую экономическую борьбу всех против всех» надо сменить принципом «общее благо прежде личного», для чего «нужно предоставить угнетенной части народа политическую самостоятельность, свободу и собственность». Он говорит, что нацистский «социализм» это «радикальная свобода предоставить лишенному прав рабочему собственность, сделав каждого работника собственником» (речь идет о собственности на средства производства, то есть пользовании фабриками, заводами, другими предприятиями, и распоряжении их продукцией; поэтому в дальнейшем в статье будем использовать слово «собственность» в этом смысле), что положит конец «эксплуатации трудового народа». В конце концов, даже программа нацистской партии выдвигала требование «отмены нетрудовых доходов», при этом заявляя, что все граждане должны иметь «равные права и обязанности».

Итак, мы выступали за создание «социально справедливого строя» как самоценности и как фактора «единства нации» путем уничтожения явлений, обозначенных такими синонимичными понятиями как «паразитизм», «нетрудовой доход», «эксплуатация». В совокупности мы называли эти явления системой «капитализма», а порядок, который предлагали установить взамен — «социализмом» (хотя термин «социализм» и не был присущ для всех исторических источников нашей идеологии). Эта этическая и одновременно рациональная аргументация в постановке целей и задач стала для нас еще одним традиционным ориентиром в поиске решения социального вопроса. Однако этот поиск, при наличии самостоятельного мышления, не мог ограничиваться кругом мероприятий, предлагаемых вышеупомянутыми идеологами, поэтому стал ориентиром в то же вермя эволюционным.

Постепенно мы открыли в своей теории принципиальные внутренние противоречия, существовавшие между неизменной целью, которая заключалась в устранении определенных «социально несправедливых» отношений и методами достижения этой цели, которые оказались непригодными. Что же это за методы? Какие конкретные социальные преобразования предлагали мы для устранения указанных выше «причин и оснований» существующей «социальной несправедливости»? Иначе говоря, как мы раскрывали понятие «нетрудовых доходов», «эксплуатации», «паразитизма» и в целом «капитализма», уничтожение которого поставили своей целью?

Эти явления конкретизировались для нас в ряде факторов: неучастие большинства частных собственников в трудовом процессе; большая роль и само существование частного банковского (биржевого, ростовщического) капитала, в котором «деньги зарабатывают деньги», а также частного арендаторского капитала (имущественного найма), когда «имущество зарабатывает деньги»; нахождение большей части крупного капитала в частных руках и его неподвластность государству; ущемление малого капитала со стороны крупного; зависимость наемных работников от заработной платы при полном их устранении от распределения прибыли; парламентская демократия, при которой партии лоббируют в государстве интересы частного капитала. Совокупность этих проблем в нашем представлении составляла система политического господства частного капитала, которую мы и называли «капитализмом».

Соответственно «антикапиталистическими» мы считали такие меры: государственное принуждение частных собственников к участию в работе их предприятий; уничтожение частного ростовщического и арендаторского капитала или государственный контроль над ними; увеличение государственной доли в крупном капитале и контроль государства над частным сектором; защита мелкого и среднего капитала; полная «социализация» части частных предприятий или частичная «социализация» всех частных предприятий путем участия их работников в распределении прибылей; однопартийный или беспартийный авторитарный режим, который отстаивает «надклассовые интересы всей нации», а не только частного капитала. Такую модель мы называли «социализмом».

Конечно, этот «социализм» имел свое описание и в исторических источниках нашей идеологии. Так, например, Сциборский называет «паразитарными потребителями плодов труда других людей» тех, кто «ничего взамен не производит». Соответственно частный собственник, который не только получает прибыль, но и работает на своем предприятии, то есть «что-то производит взамен», автоматически перестает быть «паразитарным потребителем труда других людей». Поэтому теоретик «Нациократии» причисляет к «общественно-полезным слоям», которые «будут представлять интеллектуальный и физический труд нации», например, такие элементы, как «владельцы промышленных и торговых частных предприятий». Этим «трудолюбивым» работодателям он противопоставляет «спекулянтов финансового капитала, международных биржевых проходимцев», которые «используют наиболее хищническую ренту арендаторского капитализма» и «беззаботных стригунов дивидендных купонов на ценности, создаваемые интеллектуальным и физическим трудом других людей», то есть разделяет частный капитал на «хороший промышленный» и «плохой ростовщический».

Далее Николай Сциборский пишет, что его идеология «не отрицает частную собственность и стремление к хозяйственной выгоде», потому что «собственность, частная инициатива и право на прибыль» являются, по его мнению, «основными, движущими силами хозяйственного развития». Соответственно, преодолеть «капитализм» он хочет «ангажируя частный капитал в ограниченные сферы хозяйственной деятельности», чтобы «установить равновесие» между различными формами капитала, «где частная собственность и экономическая свобода соединяются с осуществляемыми государством принципами хозяйственного планового контроля и с определенными родами коллективной собственности», где «найдет себе основу для развития конструктивный в своей социальной миссии частный национальный капитал». Также его государство «регулирует справедливое распределение национального дохода между всеми продуцирующими слоями нации» и оно не парламентарное, потому что партии являются «отражением эгоистических интересов различных групп», которые влияют «через парламенты на государственное управление» при этом «мало оглядываясь на общие национальные интересы».

Похожие реформы предлагает и Дмитрий Мирон, говоря о необходимости введения «обязанности общественно-полезного труда». Он видит сущность «капитализма» в «господстве международной финансьеры банков, крупных капиталистов, биржевых спекулянтов, банковых концернов, крупных купцов, промышленных трастов и картелей за счет блага нации и трудящихся слоев». И для решения этих проблем требует «устранить всякие биржевые и банковские спекуляции, анонимный акционерный капитал», запретить «спекуляцию землей, нетрудовую земельную ренту», а также «решительно наказывать всякие ростовщические прибыли». Далее Мирон прямо признается, что его теория направлена исключительно «против анонимного, паразитивного капитала, нетрудовых капиталистов, рантьеров», но при этом «подчеркивает значение» других разновидностей «капитала для блага целого национального хозяйства и трудящегося народа», поэтому она «сохраняет ценности частной инициативы, предприимчивости и частной собственности, но под главенством и контролем государства», которому должны принадлежать «большие» и «важные» предприятия и которое занимается «делом распределения труда, платы, условий и времени работы». Наконец, как и следовало ожидать, он требует отмены парламентаризма, в котором «приобретают власть различные партийные группы и клики, или скрытые интересы отдельных классовых групп».

Гораздо более скромными в своей «борьбе против капитализма» были итальянские фашисты, требуя лишь «прогрессивного налогообложения на капитал», «минимальной заработной платы», «национализации военных предприятий» и тому подобных банальных «улучшений». Хотя, стоя на грани краха перед народным восстанием и иностранной интервенцией, их программа несколько приблизилась к описанной в предыдущих абзацах, и в нее вошло к примеру такое обещание, как «честное распределение прибыли» между собственниками капитала и рабочими, большинство пунктов все же осталась на уровне «поднятия заработной платы».

Зато немецкие нацисты выдвигали более конкретные «антикапиталистические» тезисы. Их партийная программа требовала установить «обязанность умственного или физического труда», «уничтожить процентное рабство», ввести «смертную казнь для ростовщиков и спекулянтов», «национализировать промышленные акционерные общества», реализовать «участие рабочих в распределении прибыли крупных предприятий» и тому подобное. Доктор Геббельс в своих трудах рассказывает о важности «трудовой обязанности», заявляет о «разнице между работающим, продуктивным капиталом», который «состоит из неподвижных ценностей», поэтому «не может и не должен уничтожаться, поскольку является необходимым для жизни народа» и «биржевым бешено-паразитарным капиталом», который «сдирает проценты» и состоит из «движимых ценностей, т.е. наличных денег». Далее он объясняет, что понимает «под понятием капиталистической формы государства и экономики» такое положение, в котором «главными носителями власти являются капиталистические группы интересов, определяющие судьбу государства и экономики в свою пользу». Зато те «носители власти», которые «правят ради благосостояния и свободы государства и народного сообщества» уже не являются, по его мнению, «капиталистическими группами интересов» и соответственно такое государство и экономика автоматически перестают быть «капиталистическими». Для этого он предлагает «бороться против парламентаризма», потому что он является «вывеской, прикрывающей капиталистический эгоизм».

«Основным условием решения социального вопроса» Йозеф Геббельс называет «радикальную волю предоставить работнику собственность, а значит, и право на совладение предприятиями, на которых он работает». Он провозглашает это «освобождением бесправной части народа от зарплатного рабства» и «преобразованием каждого работника в собственника», что означает «предоставление всему трудящемуся народу доли экономики». Значит, остальная часть экономики продолжает находиться в руках частных собственников, то есть «всего нетрудящегося народа». Причем «заставить капиталистов-промышленников предоставить рабочим право собственности на предприятия, где они работают» идеолог нацизма считает возможным только после того, как будет «устранено рабство под кнутом процента биржи», которая, конечно же «принадлежит евреям», что «натравливают рабочего против работодателя», который, однако, «не имеет отношения к социальной несправедливости» и этот факт, по мнению сообразительного доктора философии, «удостоверяет сам Бог». Геббельс говорит, что «капитализм» — это вовсе не экономика, основанная на капитале, а лишь «злоупотребление капиталом», его «незаконное использование». Соответственно, «капиталистом» является лишь тот собственник капитала, который «осуществляет такое злоупотребление», а прочие собственники капитала уже не являются «капиталистами». Это означает полное разграничение понятий «капитал» и «капитализм», когда может существовать система, основанная на капитале, но она не считается «капиталистической».

Общество, подвергнувшееся таким реформам, наши идеологи называли «надклассовым» или таким, в котором классовую борьбу сменяет «классовое сотрудничество». Например, Сциборский называет классы «органическими сообществами», к тому же «конечными» и возводит их существование в ранг целого «закона», поэтому требует «осуществления надклассовой солидарности», тождественной «национальной солидарности», поскольку, по его мнению, «неравенство присуще обществу» и «устранение социально-экономических различий немыслимо». Но надо «свести их возможность и причины к минимуму», в чем и заключается суть «принципа надклассовости». Муссолини подобным образом сводил свою теорию «классового сотрудничества» к «корпоративной системе интересов», которая «сливает классы в единую экономическую и моральную реальность» и при этом «утверждает непоправимое, плодотворное и полезное неравенство людей». Те же идеи мы ожидаемо видели и у немецких нацистов. Так, газета Йозефа Геббельса объявляла наступление «классовой гармонии» вследствие перехода «от классовой борьбы к народному сотрудничеству». Позже Леон Дегрель, известный апологет гитлеризма, описывал эту идею в следующей фразе: «только сотрудничество рабочих с их хозяевами может принести пользу родине».

Противоречия в этой идеологии мы обнаружили по ряду моментов, таких как: вопрос о ее соответствии этическим нормами, задекларироваеым нами, т.е. самому понятию «справедливости», анализ используемой терминологии в этой теории, наконец, оценка ее осуществимости, т.е. оценка реальности этих реформ, а также возможности «ликвидации социальных антагонизмов» и «устранения оснований и причин классовой борьбы» с помощью этих реформ. Рассмотрим каждый из этих аспектов отдельно.

Не считая ни одно из описанных требований несправедливым само по себе, мы задумались над тем, устраняют ли они социальную несправедливость вообще. Так, например, если мы требуем заставить владельца непосредственно работать на его предприятии, то меняется ли от самого этого факта положение рабочих, становятся ли они более свободными и богатыми, хотя бы в каком-нибудь смысле этих слов? Очевидно, что нет. Значит, для наемных работников не имеет никакого значения, кто управляет ими и работает рядом с ними — наемный директор или сам владелец предприятия, перестановка последних не прибавляет ни капли «социальной справедливости». Поэтому данное требование больше не представляло для нас интереса.

Значительно труднее было раскрыть для себя суть этической «борьбы против ростовщичества» ради «защиты промышленности», аргументы которой состоят в том, что ростовщический (банковский, биржевой) капитал основан на спекуляции, он ничего не производит, в то время как промышленный капитал обеспечивает общество всеми материальными благами. Сначала мы открыли для себя факт слияния обеих этих разновидностей капитала в рамках единых групп предприятий и собственников, которое произошло еще сто лет назад и успело завершиться. Это означает, что банковский капитал уже давно непосредственно задействован в производстве, даже больше — без него нынешнее производство невозможно, его инвестиции создают и обеспечивают производственный процесс, а следовательно ростовщичество приобрело «этическую», «социально справедливую» форму, если понимать под этим участие капитала в производстве. То же касается и имущественного найма (арендаторского капитала), который является неотъемлемой частью современной частнособственнической экономики, что не мешает производству в ее условиях.

Затем мы обратили внимание на то, как функционирует промышленный капитал, и с удивлением для себя отметили, что он так же, как и банковский, арендаторской, торговый или любой другой капитал, основан на спекуляции. Деятельность собственника-промышленника заключается в том, что он покупает рабочую силу на рынке труда и продает результаты этой работы на рынке продуктов и услуг. Поскольку рабочая сила является основным фактором производства и чисто с этической точки зрения можно сказать, что промышленник перепродает рабочую силу, то это мало чем отличается от обычного барышничества, спекуляции, что мы отнюдь не смогли отнести к справедливым отношениям. То, что «промышленник получает проценты так же как ростовщик» и является по сути «купцом», обозначил еще основатель антиавторитарного социализма Пьер Жозеф Прудон, заметив, что без найма рабочей силы и продажи ее продуктов на рынке, промышленный капитал просто прекратил бы свое существование, так как его собственник только «перекладывал бы свои деньги с правой руки в левую безо всякой прибыли для себя».

Переходя к следующему пункту программы, для того, чтобы понять абсурдность нравственного разделения капитала на «хороший» мелкий капитал и «плохой» крупный капитал, нам достаточно было спросить себя: существует ли разница для наемных работников, какому собственнику они продают свою рабочую силу, и, в частности, сколько они имеют коллег по работе? Принципиально никакого различия нет. Как крупный, так и мелкий собственник покупает рабочую силу по рыночным ценам и так же продает товары, произведенные этой рабочей силой. Однако когда мы присмотрелись к второстепенным моментам, то обнаружили, что разница существует, и не в пользу мелкого и среднего бизнеса, ведь положение его работников является худшим по сравнению с бизнесом крупным. Сфера мелкого и среднего предпринимательства отличается особой распространенностью неофициального трудоустройства, нарушением других трудовых и даже человеческих прав, отсутствием социальных гарантий и обычным обманом. При этом работникам мелких и средних предприятий значительно труднее организоваться для защиты своих прав. Получается, что мелкий капитал не только не является «этическим капиталом», но отличается от крупного капитала настоящим процветанием несправедливости.

Похожая картина открылась нам при сравнении крупных частных и государственных капиталов, деятельность которых проходит по той же, описанной выше торговой схеме и не дает никаких принципиальных преимуществ для рабочих, так же продающих свою рабочую силу, хотя и не отдельным предпринимателям, а целому чиновничьему аппарату, который затем распоряжается полученной из нее продуктом. Зато такая мелочь, как условия труда на крупных государственных предприятиях, значительно уступает крупным частным предприятиям, поэтому требование огосударствления крупных предприятий с точки зрения достижения социальной справедливости выглядит очень сомнительно. Тем более забавной в этом свете предстало перед нами требование «государственного контроля» над крупным частным бизнесом, в той ситуации, когда государство не способно «контролировать» даже собственные предприятия по установке на них хотя бы какой-то «социальной справедливости».

Далее нам стало интересно, на чем основано интуитивно справедливое требование «участия рабочих в прибылях», которое мы также выдвигали. Выяснилось, что в основе этого представления лежит т.н. «трудовая теория стоимости», созданная буржуазными экономистами Адамом Смитом и Давидом Рикардо, а развитая социалистическим экономистом Карлом Марксом. Суть теории заключается в том, что стоимость товара на рынке создается потраченным на его производство общественно необходимым в данных условиях трудом, измеряемым рабочим временем. Поскольку это труд наймитов, которые получают зарплату, определенную рынком труда, значит, прибыль от продажи товаров на рынке продуктов и услуг представляет собой неоплаченное рабочее время наймитов. Проще говоря, трудовая теория стоимости разоблачает тот факт, что работодатель недоплачивает рабочему. Прибыль, т.е. недоплаченная сумма, называется прибавочной стоимостью, потому что составляет разницу между стоимостью товара на рынке продуктов и зарплатой, как стоимостью рабочей силы на рынке труда. Наглядный пример этих отношений приводит украинский антиавторитарный социалист-народник Иван Франко: «Рабочий произведет денно товаров, например, на 5 золотых стоимости, а получает платы 1 золотой, т.е. работодатель 4 золотых его заработка прячет в свой карман», причем «капиталист не может платить рабочим всю стоимость их заработка», потому что «в таком случае его капитал не только не прирастет, а, наоборот, быстро исчезнет полностью», то есть капиталист тогда перестанет быть капиталистом. Из этого следует, что владелец капитала присваивает себе труд наймитов, а если сказать хуже — крадёт. Такие отношения явно несправедливы. И именно для уменьшения этой несправедливости у различных социальных знахарей и реформаторов возникло предложение забирать часть прибыли у собственника и отдавать ее наймиту, т.е. сделать последнего «совладельцем».

Важным для нас было убедиться, что эта идея не сочетается ни с одной другой теорией стоимости, кроме трудовой. Ведь в том случае, если стоимость товара, а значит и прибавочная стоимость (прибыль), создается не в сфере производства, то есть не трудом (затраченным рабочим временем) наймитов, а создается в сфере товарооборота, например, какими-то маркетинговыми ходами, то, наверное, не существовало бы этических оснований требовать от собственника делиться прибылью со всеми своими наймитами. То же касается и более маргинальной теории, которая рассказывает об определяющей роли в формировании стоимости продукта мнимых «организаторских способностей» собственника, что можно легко опровергнуть фактами использования наемного директората, купли-продажи предприятий, наследования капитала и создания всякого производственного оборудования трудом рабочих. Так мы убедились, что практически всегда стояли и стоим на позиции трудовой теории стоимости, которая со временем только подтвердила для нас свою правоту в свете того, что продажа сырья не создает новой стоимости, а станок без труда превратится в металлолом. Из этого следует, что капитал является не имуществом, а общественным отношением, которое возникает только тогда, когда к средствам производства прилагается наемный труд. Иван Франко сформулировал это так: «Без рабочих нет капитала. Например, лучшая прядильня составляет капитал только тогда, когда для нее в каком-то крае есть рабочие и есть сырье для переработки, а если перенести ее в безлюдную пущу или закопать под землю, то она быть капиталом перестает».

После этого мы задумались над вопросом, приводит ли «участие наймита в прибылях» к ликвидации социальной несправедливости. Простая арифметика подсказала отрицательный ответ. Ведь отдавая наймиту часть прибыли, владелец возвращает ему только часть его труда, а остальной его труд продолжает забирать себе. Поэтому становясь «совладельцем» рабочий не перестает быть обворованным, ведь он не становится собственником, так же как и собственник не становится рабочим. Значит, за «участием рабочего в прибыли» скрываются те же самые несправедливые отношения, а само «участие» по сути, равно прибавке к зарплате, но никак не «установлению социальной справедливости».

Последним пунктом был политический режим. Наша этическая критика парламентаризма с позиции диктатуры «инициативного меньшинства» была основана на том, что парламентаризм является обманом, который лишь создает иллюзию демократии. Неслучайно Геббельс отмечает, что парламентаризм это скрытая диктатура меньшинства. Не рассматривая других вариантов, он утверждал, что «людям остается лишь один выбор: либо жить в условиях откровенной диктатуры» меньшинства или так же жить при диктатуре меньшинства, но замаскированной «лицемерной демократией». Итак, выбором является диктатура меньшинства или диктатура меньшинства. Одна и та же вещь, которая отличается только формой. По крайней мере, эта позиция откровенна. Нам оставалось лишь ответить себе на простой вопрос: может ли изменение одной диктатуры меньшинства на другую ликвидировать социальную несправедливость, изменить положение трудящихся, особенно в тех условиях, когда сохраняются, как мы это видели выше, все старые социально-экономические отношения? Ответ оказалась столь же простой — не может.

Таким образом, мы увидели, что все эти меры ни по отдельности, ни в совокупности не решают проблему социальной несправедливости, по крайней мере, такой несправедливости, какой видим ее мы, согласно своим этическим предпочтениям, которые всегда субъективны.

Следующее противоречие, с которым мы столкнулись — это подмена понятий. Как оказалось, на ней была построена вся наша социально-экономическая теория, пренебрегавшая первичным и общепринятым значением слов, которые зафиксированы даже в современных словарях украинского языка. Так, выступая против «эксплуатации» мы не обращали внимания на то, что обычным определением этого слова является «присвоение одними людьми продуктов труда других людей». А эти отношения, конечно же, защищены теорией, «не отрицающей частную собственность», то есть основанной на отношениях наемного труда, уже рассмотренного выше на основании трудовой теории стоимости. Значит, эксплуатацией является именно этот процесс, сохранение которого мы требовали. В ходе этого процесса наемные работники создают продукт и получают только часть его стоимости в виде зарплаты, зато остальную стоимость продукта присваивает себе наниматель -  владелец средств производства, получая прибыль от продажи продукта на рынке. Эти отношения присвоения чужого труда описываются и другими словами, которыми обозначались цели, которые якобы должен уничтожить наш «социализм». Например, общеупотребительным значением слова «паразитизм» является «жизнь за счет чужого труда», а словосочетания «нетрудовой доход» — доход «созданный не своим трудом, а присвоением чужого труда». В соответствии с этими определениями, адекватным названием для нашего требования «участия рабочих в прибылях» и тому подобных «антикапиталистических» идей было бы «смягчение эксплуатации», «умеренный паразитизм», «уменьшение нетрудовых доходов», но не утверждение о «ликвидации» этих явлений, имеющих вполне конкретные определения. И эти определения явно не совпадают с тем, что мы предлагали ликвидировать своими реформами.

Далее выяснилось, что слово «капитализм», как для широкой общественности, так и для политэкономистов имеет совершенно другое определение, чем мы себе представляли. Капитализмом называется «общественный строй, в основе которого лежат различные формы частной собственности на средства производства, рыночная экономика и гражданское общество, состоящее из двух основных классов — владельцев средств производства и наемных рабочих». Как видно из нашей программы, приведенной выше, мы не требовали ликвидации ни одной из этих основ, не говоря уже обо всех основах. Значит, капитализмом называется не «злоупотребление капиталом», а само существование хозяйства построенного на капитале, и капиталистом называется не «тот, кто злоупотребляет капиталом», а тот, кто вообще является собственником капитала. Потом мы узнали, что определение капитализма, как частнособственнической экономики, давали и украинские повстанцы с краевой ОУНр в своем издании 1946 года, где было сказано, что «капитализм — это строй, опирающийся на принцип частной собственности». Поскольку мы не выступали против частной собственности, это означает, что мы не выступали против капитализма, а лишь требовали реформировать его. Тот вид рыночной частнособственнической экономики, который мы предлагали, в политической литературе часто называют «народным капитализмом». И следует признать, что это гораздо более адекватный термин, по сравнению с теми, которые использовали мы, считая себя «антикапиталистами».

Интересно, что вышеупомянутые идеологи реформации частнособственнической системы, отстаивая в целом разграничение понятий «капитализма» и «хозяйства, основанного на капитале» и даже выдавая себя за «антикапиталистов», а иногда «социалистов», все же допускали описки, так сказать «проговаривались», противоречили сами себе, прямо называя сохранение частной собственности не только «сохранением капитала», но и «сохранением капитализма». Так, например, Николай Сциборский говорит, что одной из основ экономики должна быть «частнокапиталистическая промышленность», утверждает, что надо сохранить и использовать «жизнеспособные принципы капитализма», применять «частную инициативу» и наконец, заявляет, что вся его модель является «системой комбинированного капитализма», сочетанием «государственного, муниципального и частного капитализма». Не менее четко выражено это грубое противоречие и у Йозефа Геббельса, который сразу после своих громких заявлений «против капитализма» говорит, что истинный нацист «различает две разновидности капитализма: национально-работающий капитализм и интернационально-биржевой капитализм», поэтому поддерживает первый, а против второго ведет борьбу. Трудно найти объяснение, почему эти авторы допускали такие большие противоречия в своих терминах, выступая «за капитализм против капитализма». Но, во всяком случае, этот нюанс послужил нам дополнительным доказательством того, что мы поддерживали капитализм.

Рассматривая вопрос терминологии, нельзя упускать из виду и «надэкономическое» определение капитализма, которое мы широко применяли, когда называли капитализмом диктатуру капитала, его политическое господство, что является, безусловно, правильным характеристикой существующих общественных отношений. Но мы рассматривали этот факт отдельно от основ хозяйства. Мы считали, что могут существовать частнособственнические экономические отношения, то есть общество может быть разделено на класс наемных работников и класс частных собственников, но последний, вследствие реализации нашего списка реформ, будет лишен монополии на политическую и культурную власть, а следовательно, эта система уже вроде бы не будет капиталистической. Мы не понимали, что политическое господство капитала лишь приводит политическую надстройку общества в соответствие с производственными отношениями, то есть власть капитала является неизбежным следствием существования и развития самого капитала. Не осознавали, что в условиях рыночных частнособственнических отношений в хозяйстве переход политической власти к классу капиталистов является лишь делом времени и происходит обязательно.

Проще говоря, мы не понимали, что невозможно уничтожить власть капитала без уничтожения самого капитала, поэтому искали какие-то политические и экономические «ограничения» для капитала, которые предотвращали бы его диктатуру. Самым главным из этих «ограничений» были уже описанные выше требования увеличения государственной доли в крупном капитале и контроля государства над частными предприятиями, после чего господство капиталистов вроде бы прекратится. При этом мы не обращали внимания на то, что история насчитывает немало примеров таких реформ, после чего власть капиталистов никуда не исчезает, потому что государство всегда является лишь средством их классового господства, ведь само развитие капитализма всегда шло вместе с развитием государства, опираясь на его чиновников, армию и полицию. Значит, достаточно самого наличия в обществе класса собственников капитала для того, чтобы этот класс рано или поздно стал господствующим, и государственная власть всегда принадлежала только ему. Ярким доказательством этого тезиса стало для нас изучение истории феодализма и его гибели под ударами буржуазных революций, которые возникли на почве новых производственных отношений.

Соотвественно власть и собственность государства, так или иначе, обслуживает интересы эксплуататорского класса. Государство не только никоим образом не мешает их политическому господству, но и всегда является главным инструментом этого господства. И даже если рассматривать государственный капитал сам по себе, то он все равно остается капиталом, то есть стоимостью, которая существует за счет прямой или побочной эксплуатации наемного труда, и его гипотетическое господство только сменило бы собой господство частного капитала, а не ликвидировало бы само явление диктатуры капитала.

Вышесказанное означает, что эксплуатация человека человеком непременно порождает власть человека над человеком,  экономическое неравенство создает неравенство политическое, поэтому пока существует частная собственность, не может быть и речи о «равных правах и обязанностях», сколько бы их не провозглашала нацистская, либеральная или любая другая частнособственническая программа. Вопрос обратного эффекта, того как власть порождает эксплуатацию, мы рассмотрим в следующем разделе очерка.

Наконец, важнейшим противоречием в нашей социально-экономической программе была ее утопичность, то есть неосуществимость, как учитывая практическую нереальность, так и несоответствие поставленной цели. Например, мы узнали что капиталистическая экономика никогда не существовала без ростовщического и арендаторской капитала, не находилась исключительно в рамках промышленного капитала, и логика капиталистических отношений говорит о том, что такое существование вообще невозможно, особенно в условиях давно завершенного процесса слияния банковского и промышленного капитала. Стремление увеличить прибыль привело сначала к функциональному объединению бизнеса банкиров и промышленников, а потом они начали объединять собственность, сращивать свои капиталы в единое целое, имеющее общий интерес и деятельность. Этот факт делает абсурдным противопоставление банковского и промышленного капитала и тем более уничтожение первого соединенное с сохранением второго. В конце концов, это состояние является результатом нормального развития капитализма и любая попытка искусственно повернуть эволюцию капитала обратно не может иметь конечного успеха, ведь тот же неудержимый процесс развития вновь так или иначе приведет к возрождению и слиянию этих разновидностей капитала.

То же касается нашей поддержки заразного мифа о мелком и среднем бизнесе, который якобы требует сохранения, защиты и развития. Этот миф до сих пор процветает в нашем обществе, несмотря на то, что большое распространение малого и среднего бизнеса характеризует наиболее отсталые и бедные экономики мира. В силу своей неэффективности он исчезает в хозяйствах наиболее развитых и богатых стран, ведь уступает крупному бизнесу приростом производительности более чем в сто раз. И если во всем мире доля наемного труда составляет менее 50% занятых, то в ЕС и других развитых странах — более 80 %. Это означает, что любые требования реформ по демонополизации капитала и искусственной поддержки малого и среднего бизнеса не только тормозят рост экономики и благосостояния, но еще и заранее обречены на поражение, ибо стоят на пути элементарного хозяйственного прогресса, который невозможно остановить никакими политическими реформами, ведь такие явления, как монополизация капитала и его союз с государством, является результатом здорового развития капитализма, и поэтому они будут воспроизводиться несмотря любое реформаторское сопротивление. Аналогичная судьба постигнет и всевозможные полумеры вроде «участия рабочих в прибылях», ведь в условиях неизбежной диктатуры капитала, они не смогут удержаться даже несмотря на свою умеренность и безопасность для капиталистической системы.

Некоторое время мы считали, что невыполнение нацистами под руководством Адольфа Гитлера всех этих реформ  обещанных их программой, является «нарочным предательством» этой программы, продиктованым исключительно « злой волей» капиталистов, спонсировавших гитлеровскую партию. И только в свете вышеприведенных фактов нам стало ясно, что на самом деле попытка выполнения подобной половинчатой , а от того и утопической, программы была бы предательством здравого смысла. Поэтому экономическая политика нацистов после прихода к власти вполне логична и обоснована, на самом деле она не столько противоречит их программе, сколько отвечает ей, ведь эта программа предусматривала сохранение основы старых производственных отношений — частной собственности. Нацисты просто вынуждены были отказаться от всех требований, которые входили в противоречие с частной собственностью и всеми связанными с ней отношениями, составляющими фундамент классового общества.

Также очень важным для нас было раскрытие хрестоматийного мифа, который заключается в противопоставлении национального и транснационального капитала в современном мире, в то время как стирание этого деления уже доходит до своей конечной стадии. Сращивание капиталов представителей разных стран и национальностей в единый международный капитал состоялось по тому же принципу, что объединение банковского и промышленного капитала, то есть этот процесс был обусловлен стремлением максимизации прибыли на мировом рынке, в результате чего владельцами наиболее крупных и прогрессирующих предприятий стали люди самых разных рас, национальностей и гражданств. Не менее значимым для нас стало понимание того факта, что явление глобализации капитализма неизбежно, поэтому исчезновение национального капитала является естественным и необратимым процессом, останавливать который нет ни потребности, ни возможности. Из этого следует логичный вывод о нереальности при капитализме любой национальной свободы и независимости, даже в буржуазном их понимании. Каждый народ и страна, будучи интегрированными в мировой рынок, всегда будут находиться под властью транснационального монополистического капитала, как основной экономической, культурной и политической мощи современного мира, а фантастическая идея построения национального и неглобалистического капитализма останется призраком на обслуге уже построенного глобального капитализма.

Впрочем, мы не стали бы останавливаться на принятии этих исключительно материалистических аргументов. Ведь перед нами стояла великая идеалистическая цель «ликвидации социальных антагонизмов» и «устранения основ и причин классовой борьбы» для достижения «национального единства». Поэтому встал вопрос, соответствует ли этой цели наша социально-экономическая программа, итогом которой была реализация «надклассовой солидарности» и «сотрудничества классов».

Для этого надо было разобраться в вопросе, что такое классовый антагонизм и классовая борьба. Выяснилось, что антагонистическими классами называются такие социальные группы, которые имеют противоположные и несовместимые интересы касательно их положения в организации хозяйства, отношения к средствам производства, способов распределения его продукции и соответственно размеров богатства, которым они владеют. Неизбежным следствием этого является классовая борьба, с помощью которой противоположные классы отстаивают свои интересы. Это означает, что для устранения причин и основ классовой борьбы требуется устранение противоположности классовых интересов, то есть устранение самих антагонистических классов.

Следующим вопросом было то, существует ли антагонизм между главными классами современного общества — классом частных собственников и классом наемных работников, сохранение которых мы предполагали. Как уже было упомянуто выше, собственникам принадлежат средства производства и руководящая роль в организации экономики, а наймитам принадлежит только их рабочая сила, оплата которой со стороны собственника, вместе с другими производственными затратами, является лишь частью стоимости созданного ею продукта. Остальную часть этой стоимости забирает себе собственник в виде прибыли, то есть присваивает себе труд наймита. Это создает неравномерное распределение общественного богатства и политической власти между этими двумя классами. Получается, что главным классовым интересом собственника является сохранение положения, когда ему принадлежит богатство и власть, а основной интерес наймита — уничтожение этих отношений через возвращение результатов своего труда и получение возможности распоряжаться им в дальнейшем, то есть извлечение богатства и власти в свои руки. Ответ был для нас очевидным: интересы этих классов являются непримиримыми и несовместимыми, то есть антагонистическими. Именно поэтому между ними идет постоянная классовая борьба. Она проявляется чаще во множестве второстепенных вещей, таких как, например, борьба за размер заработной платы, повышение которой требует наймит, стремясь вернуть себе большую часть отобранного у него труда, чем он возвращал ее себе и раньше. С другой стороны владелец стремится не допустить постоянного роста этой тенденции, чтобы в него не уменьшалась прибыль. Логично, что это и подобные ему противоречия бесконечны, до тех пор, пока со стороны наймитов остается пространство борьбы за возвращение отобранных благ, а для собственников — за удержание и увеличение этих благ. Мы поняли, что именно в этом и заключаются «основы и причины классовой борьбы», устранение которых мы ставили себе целью.

Социально-экономическая программа, которую мы брали себе на вооружение, не устраняет указанных основ и причин. Даже если предположить реализацию этой программы при всей ее утопичности, то все равно социальный антагонизм и классовая борьба никуда не исчезают. Когда бизнесмены начнут работать, ростовщичество исчезнет, парламентаризм будет уничтожен, стратегические предприятия огосударствленны и рабочие получат надбавку к зарплате, то отношения присвоения чужого труда все так же будут существовать. Поэтому с одной стороны будет существовать борьба против этого присвоения и его последствий, а с другой — борьба за сохранение и укрепление существующих отношений.

Что же в таком случае представляют собой идеи «надклассовой солидарности» и «сотрудничества классов», которые должен воплощать в жизнь антипарламентарний авторитарный режим? Как мы увидели из вышесказанного, в абсолютном отношении они являются иллюзией, ведь группы с противоположными интересами не могут быть на самом деле солидарны, что бы там ни утверждала пропаганда. Однако в своих конкретных проявлениях эти идеи представляют собой очень опасную форму консервации классового антагонизма. Достаточно понять, что наличие последнего означает разделение общества на господствующий и угнетенный класс  эксплуататоров и эксплуатируемых, тех, кто имеет власть и собственность, и тех, кто не имеет. Это разделение не возникло неожиданно и является результатом длительной классовой борьбы, история которой достигает нескольких тысяч лет. Сохранение классового деления, как status quo, означает сохранение достижений и побед эксплуататоров в предыдущей истории классовой войны. То есть уже само по себе существование класса эксплуататоров, его деятельность по присвоению труда эксплуатируемых и осуществления власти над ними является классовой борьбой и не требует каких-то дополнительных проявлений. Чтобы вести свою победную классовую борьбу, эксплуататорам достаточно ничего не делать, кроме подавления выступлений против своего положения, то есть их борьба может быть довольно пассивной. Зато классовая борьба эксплуатируемых требует постоянных активных действий против эксплуататоров, ибо сохранение существующего положения означает для них поражение в классовой борьбе.

Поэтому искусственное притупление проявлений классовой борьбы со стороны обеих антагонистических классов в виде политики «надклассовой солидарности» помогает закрепить классовый антагонизм и помочь эксплуататорам в их априорной классовой борьбе против эксплуатируемых. Если, например, политика «классовой гармонии» запрещает собственникам ухудшать условия труда, то это выгодно, прежде всего, самим собственникам, так как уменьшает давление со стороны наймитов, обеспечивает дальнейшее стабильное господство над ними. И когда та же политика для «равновесия» запрещает наймитам бороться за улучшение условий труда, то она тоже играет на руку собственникам. Так мы увидели, что на практике «классовая гармония» представляет собой настоящий «союз волков и овец» — тотальную классовую гегемонию эксплуататоров, их поддержку в классовой борьбе, а вовсе не ликвидацию классовой борьбы, что вообще невозможно в обществе, где существуют антагонистические классы.

Было довольно неприятно осознать, что наша светлая цель в виде общества социальной справедливости, свободного от непримиримых противоречий, паразитизма и эксплуатации, в свете нашей программы практических мероприятий является лишь пустой фразой, бутафорией, декорацией, прикрывающей старые капиталистические отношения, сохраняющей и защищающей все то зло, против которого мы хотели бороться. Именно из-за этого расхождения общей цели и пути к ее осуществлению, в нашей идеологии было так много противоречий, которые проявлялись, в том числе и в произведениях наших идейных вдохновителей. Это похоже на желание изменить лишь внешнюю характеристику общественных отношений, их названия, а не сами отношения, будто это переворачивает действительность. Когда, например, Дмитрий Мирон выступает против «трактовки труда как товара в зависимости от купли-продажи», то он не предлагает уничтожить наемный труд, потому что именно он превращает труд в товар, а выступает лишь за смену «трактовки» этих отношений, будто от этого исчезнет фактическая торговля трудом. Так же чудесно сочетается идея сохранения частной собственности с призывом дать «каждому в соответствии с его трудом», что являются взаимоисключающими понятиями, ведь частнособственническая прибыль основана именно на прямом присвоении чужого труда…

Еще больше примеров мы нашли в труде Сциборского, который тоже возмущается тем, что «труд — это лишь эксплуатируемый товар» и предлагает сохранить частную собственность, с неотъемлемым от нее рынком рабочей силы, чтобы труд и в дальнейшем оставался товаром. Он проклинает «капитализм» как «стержень устрашающего социального неравенства» и в то же время утверждает, что социальное равенство «является абсолютным злом». В одном месте призывает к солидарности и ликвидации социального антагонизма, а в другом месте заявляет, что «устранение социально-экономических разногласий немыслимо», потому что «неравенство имманентно обществу» и человек имеет «естественное стремление к выгоде». Уже в другом месте требует «свести возможность и причины» этих разногласий «к минимуму», несмотря на то, что это означает насилие и надругательство над заявленной выше «природой» человека, который якобы всегда «стремится к выгоды» и «природой» общества, которая якобы заключается в «имманентном неравенстве». Не менее грубым противоречием является требование установить «праведливый эквивалент (оплату) труда», соединенное с требованием сохранения отношений частной собственности, когда стоимость рабочей силы, даже по своему определению, не является и не может быть эквивалентна стоимости труда, большую часть из которой сжирает прибыль капиталиста. Еще более абсурдно выглядит декларация, согласно которой «продукт труда принадлежит трудящимся», конечно же, при сохранении частной собственности, которая строит общественные отношения на прямо противоположных принципах, когда продукт не принадлежит тем, кто трудится, а те, кому он принадлежит, не трудятся. И таких примеров мы увидели множество…

С одной стороны автор «Нациократии» демонстрирует знание азов исторического материализма, когда признает, что классы не существовали изначально, а были «созданы развитием общественно-производственных отношений», и это развитие никогда «нельзя сдерживать». С другой стороны выражает прямо противоположную, почти религиозную веру в то, что классы являются «конечностью» и дальнейшее развитие не может привести к их исчезновению. Конечно, он даже не предполагает того, что сам таким догматический способом может «сдерживать развитие общественно-политических и хозяйственных отношений», против чего сам выступал категорически. Признавая, что классы, а следовательно, частная собственность и прибыль, существовали не всегда, Николай Сциборский в то же время объявляет их «основными, движущими силами хозяйственного развития». Не найти в «Нациократии» ответа на вопрос, каким же образом человечество, лишенное этих «основных, движущих сил» смогло осуществить фундаментальные открытия и создать столь крупные производственные силы, что на их почве смогли появиться классы и современная цивилизация. И если «человеческая природа в ее исконных исканиях абсолюта осталась неизменной», что тоже утверждал наш идеолог, а природа эта заключается в «стремлении к выгоде», то значит человек искал свою природу на протяжении десятков тысяч лет, пока не возникла частная собственность? За время своих идейных поисков мы поставили себе много подобных вопросов, на которые старые источники нашей идеологии не могли дать никакого ответа.

«Нелогично стремиться к устранению определенных последствий без устранения причин, которые их порождают» — это завещание «Нациократии» Сциборского можно считать действительно основанием всей нашей идеологической эволюции, которая помогла, в частности, разоблачить ошибки самого автора этого тезиса. Мы хорошо усвоили его возмущение по поводу «реакционных слоев акул капитала», которые занимаются тем, что «скрывают свои истинные хищнические тенденции лозунгами нации, надклассовости и солидарности». Но мы пошли дальше и расширили этот тезис на сами идеи «надклассовой нации» и «солидарности классов», которые по своей сути обслуживают интересы капитала и вредят интересам труда, независимо от того, кто и из каких соображений их провозглашает. Потому что в самом деле, нелогично бороться против последствий, не устраняя их причин. Мы поняли, что этой причиной является существование противоположных классов известных под такими названиями, как эксплуататоры и эксплуатируемые, угнетатели и угнетенные, капиталисты и трудящиеся, буржуа и пролетарии, паразиты и производители, собственники и наймиты. Поэтому невозможно устранить бедствия классового общества без разрушения самого классового общества, без уничтожения антагонистических классов.

Когда-то для нас имело большое значение название нашей социально-экономической программы. Поскольку она называлась «социализмом», то мы считали это признаком ее исключительной «революционности». И только разобравшись в ее содержании, увидели, что название имеет второстепенное значение, а применение термина «социализм» всегда было очень широким. Ошибочно было бы считать, что в своих корнях наш «социализм» был изобретением немецкого нацизма, итальянского фашизма или их украинских аналогов. На самом деле его происхождение уходит в историю далекого XIX века, которую мы изучали еще на ранних этапах своей эволюции. Так, например, известные «узурпаторы понятия социализма», Карл Маркс и Фридрих Энгельс, не постыдились описать в своем манифесте ряд самых разных «социализмов», даже не заключая их в кавычки — настолько широко применяемым был этот термин. Между мелкобуржуазными и утопическими социализмами, а также немецкими и феодальными «социализмами» можно увидеть тот «социализм», который довольно точно описывал нашу идеологию под названием «консервативного или буржуазного социализма». Он назван буржуазным по той причине, что «желает вылечить социальные бедствия для того, чтобы обеспечить существование буржуазного общества». Развернутая характеристика тоже достаточно четко обрисовывала нашу программу:

«Буржуа-социалисты хотят сохранить условия существования современного общества, но без борьбы и опасностей, которые неизбежно из них вытекают, …без тех элементов, которые его революционизируют и разлагают… Приглашая пролетариат осуществить его систему и войти в новый Иерусалим, он в сущности требует только, чтобы пролетариат оставался в теперешнем обществе, но отбросил свое представление о нем, как о чем-то ненавистном….Однако под изменением материальных условий жизни этот социализм понимает отнюдь не уничтожение буржуазных производственных отношений, осуществимое только революционным путем, а административные улучшения, осуществляемые на почве этих производственных отношений, следовательно, ничего не изменяющие в отношениях между капиталом и наемным трудом, в лучшем же случае — лишь сокращающие для буржуазии издержки ее господства и упрощающие ее государственное хозяйство. Самое подходящее для себя выражение буржуазный социализм находит только тогда, когда превращается в простой ораторский оборот речи. Свободная торговля! в интересах рабочего класса; покровительственные пошлины! в интересах рабочего класса; одиночные тюрьмы! в интересах рабочего класса — вот последнее, единственно сказанное всерьез, слово буржуазного социализма. Социализм буржуазии заключается как раз в утверждении, что буржуа являются буржуа, — в интересах рабочего класса»

Конечно, эта характеристика больше касается фактического содержания «буржуазного социализма», а не мотивов всех тех людей, которые его поддерживают. И именно потому, что мотивы наших теоретических изысканий были противоположны цели этого «социализма», мы смогли разоблачить его сущность и отказаться от него.

Социализм

Так мы выяснили, что основные наши этические представления, употребляемые термины и рациональные задачи по достижению «блага и единства нации» упираются в проблему существования классового общества, воплощенного в капитализме — системе порабощения труда капиталом, опертого на рынок и частную собственность на средства производства, что является формой эксплуатации человека человеком и причиной существования неравенства по отношению к власти и распределению продукции.

С тех пор понятие антикапиталистической революции, понятие настоящего социализма означает для нас построение бесклассового общества, основанного на общественной собственности на средства производства, когда трудящиеся массы, организованные в единую ассоциацию территориальных и производственных коллективов, самостоятельно распределяют продукцию и управляют производством (возможность этого доказана современными рабочими кооперативами в Испании, Аргентине, США и Франции), следствием чего становится равное отношение людей к власти и потреблению. Только в таком обществе не может быть социального антагонизма, эксплуатации, классовой борьбы, паразитизма, нетрудовых доходов и всех других социальных бедствий, за ликвидацию которых мы выступали ради справедливости и единства народа еще с самого начала, хотя и не понимали до конца их значения.

Интересно, что и в этом вопросе украинские националисты 1940-50-х годов пришли к тем же выводам, подвергнув ревизии старых авторитетов и их половинчатую социально-экономическую программу. При этом они продолжали руководствоваться начальными националистическими мотивами. Так, Петр Федун писал в издании Краевого провода ОУНр, что «украинский национализм не хочет, чтобы среди украинского народа были эксплуататоры и эксплуатируемые, не хочет, чтобы украинский народ раздирала классовая борьба. А единственным средством избавления от такого опасного состояния является обобществление всех отраслей народного хозяйства, поэтому он и принял этот принцип как основу общественно-экономического строя». Автор «Концепции Самостоятельной Украины» провозглашает, что «украинский национализм борется за построение бесклассового общества, то есть такого общества, в котором не будет существовать эксплуатации человека человеком. Основой этого строя будет общественная собственность на орудия и средства производства. Таким методом ликвидируется экономическая основа создания эксплуататорских классов». Также он указывает «на поразительное противоречие между общественным характером сегодняшнего производства и принципом частной собственности». Это означает, что все продукты в современном обществе производятся механизированным и коллективным трудом миллионов людей, а не ручной и индивидуальной работой отдельных работников, поэтому частная собственность на средства производства противоречит самой сути современного производства. Петр Федун приводит и другие аргументы в пользу общественной собственности, снова подкрепляя их националистической аргументацией:

«Обобществление орудий и средств производства приведет, во-первых, к еще более сильному развитию производительных сил, чем это было при капитализме, и во-вторых, ликвидирует саму систему существования общественных классов (буржуазии и пролетариата прежде всего), уничтожив существующие ныне классовые антагонизмы. А и один, и второй момент лишь скрепляет нацию. Посему и реализация нашей концепции бесклассового общества приведет лишь к укреплению украинской нации и поставит ее на более высокую ступень национальной спаянности и сознания»

Не менее четко выражал эти идеи Иосиф Дяков: «Мы боремся за уничтожение всякой эксплуатации человека, опертой на частную собственность», именно «таким образом будет положен конец созданию эксплуататорских классов, потому что не будет частной собственности на орудия и средства производства». Он провозглашает, что именно «это будет Украина без холопа и без пана, Украина без помещиков, капиталистов и партийных паразитов, Украина без эксплуататоров и эксплуатируемых, Украина рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции. Это собственно и будет бесклассовое общество, общество без социального неравенства, общество, которое не будет раздираться классовыми противоречиями, в котором полностью осуществится единство нации».

Вместо огромного списка бесплодных полумер, направленных на борьбу с последствиями, мы приняли короткое, но логичное требование, устраняющее причины всех социальных проблем. Это требование — уничтожение частной собственности через обобществление всех средств производства. Путь к этой цели — революционная классовая борьба, пользуясь которой, эксплуатируемый класс ликвидирует само разделение на классы, то есть его победа в классовой борьбе будет означать уничтожение самого явления классовой борьбы. Показательно, как Петр Федун демонстрируя полное понимание этой идеи, писал в своем письме лидеру украинских революционно -демократических социалистов Ивану Майстренко, что «против классовой борьбы, мы националисты, не возражаем, потому что она реальный факт, так как без борьбы в жизни невозможен никакой прогресс, в том числе и социальный», а поскольку «классовая борьба способствует оздоровлению внутренних отношений внутри народа и не угрожает его национальной независимости, или как-то более основательно не подрывает его силы, то мы считаем такую борьбу вполне здоровым явлением». Революция, в таком смысле, это не просто кровавая смута или изменение одних правителей на других, а переворот социально-экономических отношений, двигателем которого является война класса против класса.

Конечно, не только украинцы выдвигали такие требования, исходя из националистических позиций. Идея общественной собственности имеет место в теоретическом наследии национально — освободительных движений многих других стран. Так, например, легендарный лидер националистического освободительного движения ирландцев и по совместительству идеолог революционного социализма Джеймс Коннолли писал: «Национализм без социализма — без реорганизации общества на основе общественной собственности — по сути национальная измена» и это не единственный пример, который можно привести. Взятые вместе с произведениями украинских повстанцев эти примеры предоставили нам значительную теоретическую базу в рамках исторических источников национализма, а не только наших собственных поисков.

О бессмысленности и невозможности национального освобождения без социального говорили и более старые украинские национальные мыслители. Иван Франко прямо заявлял, что «политическая независимость ничего не значит для людей при внутренней социальной неволе. Какая польза будет нашему народу с того, что наши налоги вместо русского или прусского будет брать и тратить правительство, состоящее из наших собственных господ, которые заботятся, как и русские и прусские, о себе самих, а не о народном благе? Какая нам польза от того, что будем иметь собственного короля, когда ростовщики и капиталисты будут обдирать и эксплуатировать нас по-прежнему?».

Украинские социалисты-революционеры, которые вели борьбу за независимость Украины в 1917-20-х годах выдвигали похожую программу, в которой было сказано о необходимости «освобождения всех общественных и политических учреждений из-под власти буржуазных классов, отмену частной собственности, уничтожения классовых различий и классового принудительно-бюрократического характера общественных учреждений, развитие их культурных функций, уничтожение экономической эксплуатации, политического, национального и религиозного гнета». Для этого их организация ставила целью «организовать украинскую демократию — рабочий класс и трудовое крестьянство» и декларировала, что социальная революция должна проходить под лозунгом «диктатуры трудовой демократии».

Дойдя до идеи уничтожения не выдуманного, а реального капитализма чисто из националистических предпосылок, мы начали изучать эту систему и находить в ней угрозы, которые актуальны не только для каждого отдельного народа, но и для человечества как целого. Поскольку главным законом капитализма является погоня за прибылью, несмотря ни на какие жертвы и преступления, то он, будучи глобальной системой, которая окутывает планету единственным всемирным рынком, ставит под вопрос дальнейшее выживание человека как вида. Это уничтожение природы, непрерывные войны, грозящие перерасти в мировую войну, масштабное разрушение человеческого здоровья вредными, но очень прибыльными товарами, концентрированные голод и нищета в одних уголках планеты, переедание и демографические кризисы в других и т.п. Таким образом система ставит человечество перед выбором: отказ от капитализма или гибель. Причем, последнее время существования, отведенное капитализмом человечеству, является крайне сомнительным удовольствием, учитывая тотальную коммерциализацию человеческого сознания, а затем и всех сфер жизни, от культуры и до личных отношений, построенных на жадности и зависти, а также отчуждение человека от труда, от продукции, от других людей и даже от собственной человеческой сущности.

Для нас, как и всех, кто понимает необходимость ликвидации капитализма, стало очевидным, что эта задача не может быть решена в ограниченных национальных рамках, потому что она является интернациональной, всемирной настолько, насколько интернациональной и всемирной является капиталистическая система. Этот факт стал еще одним аргументом в пользу переосмысления позиции в национальном вопросе. Ведь международная солидарность не исчерпывается взаимной помощью в национально-освободительной борьбе. Во-первых, конечный успех этой борьбы невозможен без успеха в деле всемирного социального освобождения, что только и может обеспечить уничтожение глобальной капиталистической системы, которая господствует над народами и определяет их судьбы. Во-вторых, социализм представляет собой ценность для каждого народа в отдельности, но не может быть построен в отдельной стране, без уничтожения капитализма во всем мире, что невозможно без взаимодействия с другими народами мира. В-третьих, капитализм затрагивает интересы выживания человечества, независимо от его разделения на страны и национальности.

Именно поэтому украинские повстанцы из УПА делали ударение, что они ведут борьбу «за победу идеи бесклассового общества во всем мире». Иван Франко отмечал, что «развитие каждой народности, действительно хорошее и свободное, может наступить только при социалистическом строе, ибо этот строй самый свободный и обеспечивает народу материальное существование», когда «воцарится вольность и единство среди народов, тогда каждый сможет развиваться лучше, а не терпеть ущемления от другого, как это происходит сейчас», социализм «идет тем самым к отмене всякой подчиненности, всякой политической зависимости, всякого порабощения народа народом и к отмене войн, которые противны человеческой природе, уничтожают прогресс и делают человека диким».

Для победы в этой борьбе нужна солидарность эксплуатируемых людей независимо от национальности и места проживания, как в рамках отношений между странами, так и жителями каждой отдельной страны. Эту идею хорошо выразили украинские революционеры-махновцы, провозгласив, что борьба идет «с одним общим врагом — с капиталом и властью, и, что в большой семье угнетенных, измученных вековым рабством трудовых масс одинаково страдают представители всех национальностей», подчеркивая также тот «неоспоримый факт, что и в среде эксплуататоров находятся рядом люди разного национального происхождения». Поскольку «буржуазия и империалисты всех стран и всех национальностей объединились для жестокой, преступной борьбы против революции, против угнетенных трудящихся масс всего мира и всех национальностей», то и последние должны объединиться для того, чтобы оказать им сопротивление, ведь «главный фундамент классовой борьбы — это солидарность и единение всех трудящихся».

Четко объявила о необходимости единства многонационального класса трудящихся и известная украинская социалистка Леся Украинка: «Сознающие свое положение рабочие не должны обращать внимание на то, кто из них к какой вере или народу принадлежит (рабочий-немец, например, не должен считать себя лучшим чем поляк, поляк чем москаль, москаль чем украинец и т.д.), а должны держаться вместе, единодушно, потому что у всех у них один враг – класс богачей, капиталистов, использующих тут рабочих. Именно поэтому должны быть для каждого рабочего святыми эти слова: Рабочие всех стран, соединяйтесь! Ибо только тогда рабочая воля станет прочно, когда она во всех краях будет одинакова, когда никто не будет в состоянии прийти со стороны и разрушить ее».

Это означает, что настоящий интерес людей заключается в объединении по классовому, а не территориальному, гражданскому, национальному или какой-либо иному признаку. И нам понадобилось потратить немало времени и усилий, чтобы осознать, что именно от этой классовой солидарности зависит вопрос обретения свободы и независимости каждой страной и национальностью.

С тех пор, как мы пришли к пониманию этих действительно социалистических идей, прошло достаточно много времени, в течение которого успели увидеть их возможные недостатки и раскрыть утопические направления, определить для себя рациональную и научно обоснованную концепцию социализма, которая не будет очередным благим пожеланием. Так, например, мы узнали, что потребность мировой революции является вопросом не только уничтожения капитализма в качестве внешней империалистической угрозы, но и напрямую касается построения экономической системы социализма в мировом масштабе. Высокая специализация труда и общественный характер современного капиталистического производства не ограничивается национальными и региональными экономиками, а является мировым явлением, чем обуславливает крайнюю зависимость от мировой экономики для всех ее субъектов. Сложное, разветвленное мировое хозяйство и зависимость от него — это данность, которая не может исчезнуть от уничтожения мирового рынка и капитала, а потому и социалистическая экономика может быть только мировой. Даже тогда, когда значительное развитие производительных сил позволит достичь значительной автономности национальных и коммунальных хозяйств, эта автономность не сможет быть полной, т.е. они никогда не станут самодостаточными и вполне независимыми от единой мировой экономики. Именно поэтому, как писал Иван Франко, «идея социализма идет, наконец, к плотному братанию (федерации) людей с людьми и народов с народами, как вольных с вольными и равных с равными».

Подобному анализу и довершению подверглась и наша концепция бесклассового общества, которое мы понимали сначала как отсутствие разделения общества на антагонистические классы, но допускали существование разделения на классы неантагонистические, вроде рабочих и трудовой интеллигенции, то есть такие классы, основой существования которых является разделение труда, а не частная собственность или государственная власть. Однако изучение истории возникновения и развития классового общества доказало нам, что подобные социальные отношения возможны только в качестве перехода к рождению классового антагонизма или к полному уничтожению любого классового деления, как антагонистического, так и неантагонистического. Дело в том, что непосредственной причиной появления классов было возникновение разделения труда на организаторский и исполнительский, квалифицированный и неквалифицированный, умственный и физический. Сначала это была только специализация труда, разделение на различные профессии, но постепенно разделение переросло в привязку каждого отдельного человека к определенной сфере деятельности, без возможности выйти за ее рамки, поскольку от этого стало зависеть выживание человека. В результате одни люди начали заниматься только управлением, а другие только выполнением чужих указаний, что создало систему принятия решений одними людьми за других, а затем систему присвоения результатов чужого труда, породившую частную собственность.

Разделение на умственный и физический, квалифицированный и неквалифицированный труд в свою очередь предоставляет безусловные преимущества первым двум категориям труда, позволяющие их представителям узурпировать управленческий труд, а затем и собственность, становясь, таким образом, эксплуататорским классом. Поскольку при чрезвычайно высоком уровне специализации труда в современном обществе этот процесс может быть достаточно быстрым, то одной из наиболее приоритетных целей социализма становится скорейшая ликвидация разделения труда, которая может быть осуществлена путем сокращения рабочего дня на несколько часов и введения всеобщего высшего образования. Тогда все люди смогут получить знания, необходимые для квалифицированного, умственного и организаторского труда. Разделение труда будет уничтожено тогда, когда каждый человек будет заниматься как организаторским, так и исполнительским, как квалифицированным, так и неквалифицированным, как физическим, так и умственным трудом, и не будет пожизненно привязан к одной из сфер труда, не будет ограничен ей. Таким образом наш социализм выдвигает не мечты о фантастическом социальном равенстве специалистов и чернорабочих, которые объективно не могут быть равными, а идею реального равенства между людьми, уничтожаещего само разделение на подобные профессиональные категории.

Испытал развитие и наш взгляд на социалистический способ распределения продукции, который, как оказалось, не может быть совмещен не только с мнимой «свободой рынка», но и самим существованием рынка, известного также под названиями товарно-денежных отношений, обмена, торговли или товарного производства. В товарной системе хозяйствования собственник производства создает продукты не для прямого распределения и потребления, а для их обмена путем купли-продажи на рынке. Цена товаров зависит как от затрат труда, так и от колебания спроса и предложения. Конечно, в этих условиях не может существовать такого обмена продукцией, который был бы эквивалентным по затратам труда, поэтому торговля всегда ведет к присвоению труда одних людей другими, то есть создает эксплуатацию. Эта ситуация осложняется и тем, что в условиях современного крупного, сложного и в значительной степени автоматизированного производства невозможно вычислить точные затраты труда, чтобы даже теоретически установить их меновой эквивалент.

Поскольку целью торговых операций является получение прибыли, то владелец не может продавать товар сам себе, ему нужны посторонние покупатели, которые не являются владельцами того же производства. Это означает, что торговля имеет смысл только там, где различные предприятия находятся в собственности отдельных групп людей, а не всех людей вместе, как целого общества. Этими отдельными людьми могут быть не только частнохозяйственные собственники-работодатели, но и коллективные собственники-чиновники (государственная собственность), которые так же сбывают товары массе лишенных собственности потребителей, или коллективные собственники-рабочие (рыночные кооперативы), которые торгуют продуктами между собой. Описывая последних, украинский социалистический экономист Михаил Туган-Барановский отмечает, что «такая форма организации общественного хозяйства не обеспечивает экономического равноправия всех членов общества» и «рабочие в тех отраслях труда, которые оказались бы в более благоприятных условиях, могли бы пользоваться выгодами своего экономического положения в ущерб интересам остальной части общества и, таким образом, эксплуатировать ее». Поэтому «борьба противоположных экономических интересов не уничтожается, а лишь переносится из области частных хозяйств в область организованных общественных групп, и от этого она может стать даже более ожесточенной…. Каждая группа рабочих самостоятельно управляет производством, несмотря на потребности и желания других групп. В этом отношении организованные группы профессиональных рабочих вполне соответствовали бы картелям капиталистов…».

Если же производством будут управлять не капиталисты, не чиновники, не трудовые коллективы отдельных предприятий, а все трудящиеся, организованные в общую ассоциацию как единый собственник, то исчезнет не только возможность торговой эксплуатации, но и сама потребность в торговле, потому что продажа продуктов самому себе не имеет смысла для производителя, противоречит самой сути рыночных отношений, так как не приносит никакой выгоды. С другой стороны, так же очевидно, что искусственное сохранение товарного производства, в условиях обобществления собственности, приведет к ее повторному дроблению, возрождению торговой эксплуатации, социальному расслоению и, в конце концов, реставрации капитализма. Чтобы предотвратить это, социализм требует замены товарного производства, рыночной экономики на потребительное производство, ресурсно-ориентированную экономику, производящую продукты для прямого централизованного распределения среди потребителей, в соответствии с их потребностями, определенными потребительским заказом, без какого-либо обмена. Подобная система предполагает нахождение природных ресурсов планеты в собственности всего человечества и планирование экономики в реальном времени, что полностью соответствует уровню развития современных технологий, научных знаний и опыта хозяйственного планирования крупных многоотраслевых транснациональных корпораций.

Получается, что путем к освобождению наемного работника является вовсе не возвращение ему украденной капиталистом прибавочной стоимости, а уничтожение самой этой стоимости, которое наступит вместе с ликвидацией товарно-денежных отношений. Это преобразование труженика в собственника не отдельного предприятия, а всего народного хозяйства, когда он вместе со всеми другими работниками будет назначать потребительскую цену продуктов, исходя из рациональных соображений их ресурсоемкости и востребованости, а не подчиняться стихийным силам рынка, с его меновой стоимостью, которая станет частью истории, оставив там и свое культурное порождение — пресловутую коммерциализацию человеческой жизни, присущую современному обществу.

Легендарный повстанческий лидер и идеолог либертарного социализма Нестор Махно описывал эту бестоварную систему следующим образом: «Исходя из того факта, что промышленность страны создавалась усилиями многих поколений трудящихся и что отдельные отрасли промышленности теснейшим образом между собою связаны, мы рассматриваем все современное производство, как единую мастерскую производителей, принадлежащую в целом всем трудящимся и никому в отдельности. Производственный механизм страны является единым и принадлежит всему рабочему классу. Это положение определяет характер и форму нового производства. Оно также будет единым, общим в том смысле, что продукты, вырабатываемые производителями, будут принадлежать всем Продукты эти, к какой бы категории они не относились, составят общий продовольственный фонд трудящихся, из которого каждый участник нового производства будет получать все необходимое на равных со всеми основаниях. …Подобно индустрии, земля, обрабатываемая и культивируемая поколениями трудящихся, также есть продукт усилий этих трудящихся. Она также принадлежит всему трудовому народу в целом и никому в отдельности. Как общая собственность трудящихся, земля не может быть предметом купли-продажи. Она также не может быть сдаваема в аренду кем бы то ни было и кому бы то ни было и не может служить средством эксплуатации чужого труда». А поскольку «частное земельное хозяйство, так же как и частное промышленное предприятие, ведет к торговле, накоплению частной собственности и восстановлению капитала», то он видит своей обязанностью немедленно «делать все необходимое, чтоб облегчать разрешение земельного вопроса в коммунальном смысле».

Дальнейшей эволюции подвергся и наш взгляд на принцип распределения благ. Если нашим первым выводом из социалистической критики капитализма была идея распределения продукции в соответствии с принципом «каждому по труду», то последующий анализ этой идеи доказал ее неосуществимость в условиях производительных сил современности. Как уже было отмечено выше, общественный характер современного производства является победой крупного, коллективного и машинного производства над мелким, индивидуальным и ручным производством. Поэтому он отнимает основы существования не только частной собственности, но и категории личного дохода, к которому просто невозможно подобрать эквивалент индивидуально затраченного труда. Высокий уровень специализации и разветвления труда привел к тому, что каждый продукт, а тем более каждое средство производства создает и поддерживает своим непрерывным трудом не отдельный человек и даже не отдельное предприятие, а все общество, целая человеческая цивилизация. Работник того или иного предприятия не может производить продукт, если работники множества других предприятий не будут добывать нужное сырье, создавать необходимые для этого продукта составляющие, поддерживать жизнедеятельность самого работника, удовлетворяя его основные потребности, собирать и обслуживать станок на котором он работает и т.п.  Таким образом каждая вещь создается совокупным коллективным трудом всех трудящихся, что делает невозможным расчет труда каждого отдельного человека, а тем более в условиях прогрессирующей автоматизации производства.

Российский теоретик антиавторитарного социализма Петр Кропоткин аргументировал это так:

«Миллионы человеческих существ потрудились для создания цивилизации, которой мы так гордимся. Другие миллионы, рассеянные по всем углам земного шара, трудятся и теперь для ее поддержания. Без них от всего этого через пятьдесят лет остались бы одни груды мусора….Каждое открытие, каждый шаг вперед, каждое увеличение богатств человечества имеет свое начало во всей совокупности физического и умственного труда, как в прошлом, так и в настоящем. По какому же праву, в таком случае, может кто-нибудь присвоить себе хотя бы малейшую частицу этого огромного целого и сказать: это мое, а не ваше?»

Был солидарен с этим мнением и Иван Франко:

«Тем самым социализм противен всякому разделению, — он не хочет отбирать у одних, а давать другим, считая все, что теперь имеет человечество, следствием труда всего человечества с давних времен, — следовательно, несправедливо давать его в исключительное владение нескольким людям, которые могут уничтожить то, что другие создавали трудом, или употреблять его даже в ущерб трудящимся. Справедливо, чтобы то, что до сих пор произвело человечество, принадлежало только всему человечеству, было его общей и вечной собственностью, которой равно может пользоваться каждый и к которой со своей стороны он должен приложить столько своего труда, сколько может»

Если все вещи созданы трудом всех рабочих людей, то логично, что все вещи должны принадлежать всем рабочим людям. Эта идея выражается в принципе «каждому по потребностям», который предусматривает распределение прибавочного продукта таким образом, чтобы более нуждающиеся люди получали больше продуктов, количество которых ограничено, а продукты, находящиеся в изобилии перешли в свободное потребление, подобно бесплатному образованию и медицине. Конечно, в этих условиях все трудоспособные люди должны отрабатывать определенное равное количество производственного времени, чтобы исключить любую возможность паразитизма, а также все должны получить возможность индивидуально пользоваться полученными от общества предметами потребления, а не «иметь общую зубную щетку с соседом», как это рисует себе извращенное воображение буржуазного интеллигента.

Именно потому, что «ценность труда каждой отдельной личности не может быть измерена и оценена», а также исходя из «принципа равноценности и равноправности личности», Нестор Махно писал, что лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям» должен стать «основным социально-правовым и экономическим принципом».

Опять мы видим, что цель достичь социальной справедливости, солидарности и единства народа осталась неизменной — в этом заключается наша традиция. Но мы полностью изменили методы достижения этой цели на единственно возможные — от реформирования частной собственности до ее революционного уничтожения — в этом заключается наша эволюция.

Вот таким долгим и сложным путем мы пришли к идее не только национального и бесклассового, но также международного и бестоварного общества, в котором нет частной собственности, неравенства, эксплуатации, изоляции, отчуждения, торговли и разделения труда, а продукция производится и распределяется в соответствии с потребностями общества и каждого отдельного человека. В конце концов, все эти идеи взаимосвязаны и не могут существовать отдельно, если имеют претензию быть реализованными в будущем.

Но видимо наиболее крупной и важной доработкой нашего понимания как национализма, так и социализма, был вопрос власти, который имеет с ними прочную диалектическую связь и был намеренно упомянут в разделе «Социализм и капитализм» лишь косвенно, чтобы можно было полностью раскрыть его в следующей части очерка.

Авторитаризм

В начале и в середине статьи уже было упомянуто, что ни для нас, ни для теоретиков, на которых мы ориентировались, понятие нации никогда не было полностью тождественным понятию этноса или народа. Именно поэтому Йозеф Геббельс пишет, что «народ должен стать нацией», а Дмитрий Мирон уточняет, что «нация это также политическое творение, что проявляется в свободе и способности управлять самим собой, создавать собственную самостоятельную жизнь», поэтому «нация выступает как самостоятельный предмет истории, как суверен», а также «является источником и основанием власти».

Настал момент, когда мы заинтересовались, откуда происходит эта теория, какое она имеет значение и проявления. Выяснилось, что с самого начала нацией в феодально-абсолютистской Европе назывался господствующий слой, группа людей, которой принадлежала высшая власть и самая крупная собственность, что было закреплено особыми привилегиями, воплощенными в сословном разделении, которое узаконивало правовое неравенство. Фридрих Майнеке пишет, что «нация означала благородство, превосходство, особенность, а народ — существование пассивное, прозябающее, осужденное на работящее послушание». Именно в этом смысле противопоставлял данные понятия такой известный современник того строя как Вольтер. Четко сформулировал понятие нации и главный теоретик феодальной абсолютной монархии, основатель идеологии консерватизма Жозеф де Местр: «Что такое нация? Это суверен [монарх] и аристократия».

По мере того, как в дебрях позднего феодализма развивались новые, капиталистические отношения и набирал политический вес и богател молодой класс буржуазии, то его представители начали выражать стремление своего класса войти в состав нации, как господствующего слоя (например, во Франции такое требование зафиксировано в 1758 году), то есть распространить привилегии на буржуазию. Конечно, эта идея осталась бесплодной, поскольку феодалы не собирались выполнять требование буржуазии, пока она не получила поддержки трудящихся классов, которые тоже стремились избавиться своего неравноправного, а иногда и бесправного положения. Последнее теоретически могло быть воплощено только в полной отмене привилегий, уничтожении самого сословного деления, предоставлении равных прав для всех. Добиться этого буржуазия и трудящиеся могли тогда только совместными усилиями.

В результате возникла идея такой нации, которая должна охватывать собой весь народ, который с того момента должен был получить в свои руки верховную власть, то есть стать суверенным. Основателем этой идеи считается французский философ эпохи просвещения Жан-Жак Руссо, который говорил, что «нация это суверенный народ», поэтому «всякий акт суверенитета, т.е. всякий подлинный акт общей воли, налагает обязательства на всех граждан или дает преимущества всем в равной степени, ибо суверен [политическая организация общества] знает лишь Нацию как целое, и не различает ни одного из тех, кто ее составляет», соответственно «акт суверенитета — это не соглашение высшего с низшим, но соглашение Целого с каждым из его членов».

Дальнейшая революционная борьба за воплощение этой идеи внесла тот корректив, что народ начал осознавать себя хозяином своей жизни, не ожидая победы, поэтому провозгласил себя нацией еще в процессе революции, целью которой был переход суверенитета от монарха и его окружения к народу, то есть создание республики. При этом бывшие привилегированные слои предполагалось исключить из новоявленой нации до тех пор, пока их привилегии и сопротивление не будут ликвидированы тем или иным путем. Только отказавшись от своих старых претензий на привилегии, они могли войти в состав новой бессословной нации. Аббат Сийес, один из идеологов Великой французской революции, писал, что «третье сословие» (все население, кроме привилегированных) это «вся нация, но нация в кандалах и под гнетом», а лишившись привилегированного сословия, которое стоит сверху, оно будет «всей нацией, но нацией свободной и процветающей». Потому что «нельзя найти места для касты знатных среди составных частей нации».

Следовательно, нацией было названо бескастове общество, а в условиях борьбы за его построение нацией назывались непривилегированные касты, которые ведут эту борьбу и должны составить основу нового общества. Поэтому синонимами нации стали идеи республики и народовластия, которые тоже сводились к требованию равноправия и установления власти общества, а не отдельных лиц. Идея нации стала знаменем буржуазной революции.

Именно в этом смысле идея нации попала и к нам, что видно из приведенной выше цитаты Дмитрия Мирона, а также отчетливо республиканского характера нашей идеологии, подтвержденного в том числе и Мироном, который говорит, что «украинский национализм выдвигает идею о необходимости республиканского строя». Николай Сциборский пишет, что его «нациократия является республиканской», поэтому она «выступает за здоровые принципы, созданные демократией, хоть и попранные ее же политической практикой». Это принципы «равенства граждан перед законом», равенства их «личных и общественных прав». Выступая за «временную диктатуру», он отрицает «постоянную диктатуру», которая «тянет за собой катастрофы, которые надолго сдерживают дальнейшее общественное развитие». Органы «нациократической» власти предлагает выбирать «на основе прямого, всеобщего, равного и тайного голосования», при этом признавая, что это является основой представительной демократии. Даже слово «нациократия» повторяет «демократию», где «власть народа» называется «властью нации», а общее и равное право голоса сводит различия, на первый взгляд, к такому минимуму, как беспартийность нового режима, его более откровенная авторитарность т.п.

Только внимательный анализ его теории позволяет увидеть огромную авторитарную составляющую, что проявляется наиболее в должности «вождя нации», который будет «держать в своих руках власть», имея на самом деле абсолютные и неограниченные полномочия. И несмотря на заявления автора об отсутствии «удержания» этого вождя «силой приближенным клик», он, забывая собственное замечание о том, как монарх «опирается на привилегированный слой родовой аристократии», не признает, что республиканский авторитарный правитель тоже вынужден опираться на свой аналог этой слоя — слой привилегированной бюрократии, которая начинается от назначенных вождем министров и заканчивается высокой пирамидой их подчиненных. Вообще Сциборский характеризует свою теорию как «сочетание авторитарности руководства с волей народных масс». Отстаивая постоянное «сохранение нужных элементов авторитарности и монократизма», считает, что в споре между идеями диктатуры и демократии «правда где-то посередине». Он выдвигает противоречивую, элитарную и одновременно массовую теорию, которая «не снижается до примитивизма массы», но «возносит ее в духовом, культурном, цивилизационном и материальном развитии» ближе к элите, конечно же, не задумываясь над тем вопросом, зачем народу, поднятому до уровня элиты, вообще нужна элита…

Похожие идеи высказывали и немецкие нацисты. Их программа, провозглашала «равные права и обязанности для всех граждан», требовала также установления верховной власти «политического центрального парламента». Путь к этой цели лежал через установление «временной» однопартийной диктатуры. Йозеф Геббельс подчеркивал, что «национал-социалистическая диктатура будет отменена благодаря профессионально-сословному парламенту, который будет избираться всем народом и будет разделен не по партийным группам, а по профессиональным».

Итак, основными элементами нашей политической модели были: классово-индифферентная республика; диктатура как «переходный» этап, сочетание представительной демократии и «нужного» прямого авторитаризма как постоянного политического режима.

Получается, что разделяя эти идеи, мы видели во временной диктатуре «инициативного меньшинства» и постоянных авторитарных элементах только «необходимые» методы для достижения цели, которая заключалась в установлении «власти всей нации», которая должна осуществляться через выборные советы или парламенты на основании равноправия всех граждан. Дальнейшая эволюция нашего видения политического режима становится понятной, учитывая эту цель и поиск оптимальных способов для ее реализации.

Первой ошибкой, которую мы заметили, было то, что идея правового равенства и власти общества, взятая сама по себе, отдельно от классового анализа общества, давно потеряла всякую актуальность, устарела минимум на два века, в течение которых она была опровергнута действительностью. Практика доказала невозможность ее реализации в условиях классового общества. После изучения этого вопроса мы поняли, что разрушенная буржуазными революциями феодальная система сословных привилегий и ее пережитки, как и любая юридическая система, была только отражением определенных общественных отношений, формирующих правовое неравенство, но не причиной этих отношений. Причиной же является неравенство в отношении производства, а следовательно и богатства — фактического мерила прав и возможностей в классовом обществе. Буржуа сменили феодалов на месте господствующего класса, и это привело не к уничтожению привилегий, но только к фактической смене открытых феодальных привилегий на скрытые буржуазные привилегии. Именно поэтому со времен победы буржуазных революций всегда и везде мы видим, что, несмотря на формальное юридическое равенство прав, царит их реальное неравенство. Несмотря на формальную демократию, реальную власть формирует и осуществляет меньшинство. Полные права и власть принадлежат только представителям имущих классов, ибо только они имеют материальные возможности для обеспечения своих прав и власти, при этом для остальных людей права и доступ к власти ограничены, а иногда отсутствуют вовсе. Буржуазное равноправие стало на практике полноправием эксплуататорского меньшинства и бесправием эксплуатируемого большинства, власть народа обернулась властью богачей. Коротко это явление можно описать формулой: «кому принадлежит собственность, тому принадлежит власть».

Так мы увидели, что наша идея не претерпела никаких принципиальных изменений со времен якобинцев конца XVIII века, которые первыми пытались внедрить ее на практике, руководствуясь фантомом надклассовой республики, как панацеи от любой тирании. Им можно было простить эту ошибку, потому что в условиях ожесточенной борьбы против феодальной монархии, они не способны были предвидеть будущее бесплодие своей идеи. Но мы не могли простить эту ошибку себе, имея возможность изучать опыт истории и современности подобных республик, поэтому вынуждены были развивать свою теорию дальше и устранять из нее противоречия.

Это означало для нас, что осуществление идеи нации, т.е. достижение народного суверенитета, реализация равноправия невозможны при существовании частной собственности, а точнее классов, один из которых обязательно узурпирует суверенитет, создавая себе фактические привилегии. А значит, идея нации попадает в зависимость от потребности уничтожения классов, в результате чего идея нации начинает определяться, как создание не только бессословного, но и бесклассового общества. Если раньше предполагалось, что идею нации должны реализовать непривилегированные сословия путем борьбы против привилегированных, путем установления своей власти и последующей ликвидации сословий, то в новых условиях, когда иллюзия юридических привилегий развеяна и сословий больше не существует, речь идет уже о борьбе эксплуатируемых классов против эксплуататорских классов путем установления власти первых и последующего уничтожения классов вообще.

И мы были не первыми националистами, которые пришли к этим идеям, пользуясь подобной логикой. Петр Федун пишет, что именно под влиянием идей Руссо «во время Великой французской революции, в борьбе за суверенитет народа родилась идея нации», которой и следует украинский национализм. Далее он признает, что идея нации фактически не была реализована, потому что «буржуазия, будучи экономически сильным классом, т.н. права гражданина использовала полностью только для себя и закрепила за собой также господствующее политическое положение», а «это еще больше углубило антагонизм между буржуазией и трудящимися», потому что «пролетариат и крестьянство оказались в положении граждан, бессильных политически и эксплуатируемых экономически». Результатом этих рассуждений становится его требование «ликвидировать буржуазию и пролетариат», уничтожить «саму систему существования общественных классов» путем «обобществления орудий и средств производства».

Иосиф Дяков тоже отмечает, что «уничтожение частной собственности и опертой на нее эксплуатации» необходимо для того, «чтобы сделать демократию действительной, а не формальной, для всего народа, а не одного класса». Хорошо выражает этот тезис идеолог украинского народничества Карл Коберский, по мнению которого «нация не может стоять выше класса» потому, что если из общества «отчислить кучку дармоедов», то получится, что «трудовой класс – это и есть та самая нация» и делает вывод, что «благо рабочего класса, а не что иное, является благом нации».

Велико было наше удивление, когда мы увидели почти идентичный по своей сути взгляд на идею нации у ведущих идеологов социализма. Выяснилось, что известный социалистический лозунг «рабочие не имеют отечества» или «пролетарии не имеют нации» исходит именно из того аутентичного понимания нации, когда ею называется господствующий класс, который самим своим положением лишает подавленный класс родины, не позволяет ему быть нацией. Петр Кропоткин пишет, что «часто повторяемое французское изречение, «у бедного нет родины», вовсе не значит, что бедному безразлично, где бы ни жить и среди каких бы людей ни жить», а «значит, что богатые лишили его родины, которую, однако, ему хочется иметь – может быть, даже гораздо больше, чем богатому». Так же Маркс и Энгельс из своего заявления «рабочие не имеют отечества», делают вывод, что «пролетариат должен прежде всего завоевать себе политическое господство» и таким образом «сам конституироваться как нация», то есть завоевать себе родину, отобранную буржуазией.

«Поэтому еще раз пришлось слову «нация» открывать путь к революции» — комментировал данную идею Владимир Старосольский. Но на этот раз революции не буржуазной, а социалистической. Наиболее четко этот тезис высказали украинские эсеры-боротьбисты в 1918 году: «Борясь за политическое и социальное освобождение – за возможность развития своей национальной, народной культуры, пролетариат Украины, как и любой другой пролетариат при капитализме, не имеет отечества. Он может только завоевать его и сделать это не в союзе со «своей» национальной буржуазией, а в жестокой борьбе с ней, во всемирной великой борьбе угнетенных против угнетателей, в интернациональной революционной борьбе за разрушение существующего строя и установление социализма».

Оглядываясь на ситуацию в нашей и любой другой стране мира, трудно было не признать  — то, что чиновники и предприниматели, которые продают интересы трудового народа, преподносят под видом «родины» является иллюзией или…только их родиной. «Нация», которую они призывают защищать, это только их нация, в которую не входят и не могут входить трудящиеся. И поскольку мы захотели, чтобы нацией стала трудящееся большинство народа, то ненависть к этой фиктивной «родине» стала для нас высшим воплощением национализма. Только учитывая это мы поняли слова пламенного патриота своего народа Михаила Бакунина о том, что в нынешних условиях «у нас нет родины, наша родина — это мировая революция», ибо только она может принести свободу нашему и всякому другому народу.

Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод, что каждый господствующий класс в рамках определенного народа является действительной нацией, а каждый подчиненный класс, стремящийся занять его место в тех же рамках, является нацией потенциальной. Исторический процесс борьбы между этими классами отражен в том, как феодальную нацию сменила буржуазная нация, а последнюю должна сменить нация социалистическая, в создании которой и заключается наша идея, именуемая нами «идеей нации», такой нации, которая реально будет включать в себя весь народ. Главное отличие этой нации от предыдущих заключается в том, что она будет последней в истории человечества, поскольку господство класса трудящихся уничтожит само разделение на классы и положит начало бесклассовом обществу.

После того, как мы усвоили, что классы порождают правовое и политичесое неравенство, исключая таким образом всякий народный суверенитет, пришло время понять, что и всякий авторитаризм порождает классы, то есть вступает в действие обратная формула: «Кому принадлежит власть, тому принадлежит собственность». Причем власть имеет даже большее значение, поскольку классы возникают из разделения труда на организаторский и исполнительский, что сводится к возможности и невозможности принятия решений в хозяйстве, политике и других областях общественной жизни. Возможность принятия таких решений является синонимом власти. Частная собственность происходит от разделения труда и заключается в возможности принимать решения по управлению производством и распределению его продукции. Следовательно, частной собственностью является фактическое общественное отношение, а не сама по себе юридическая категория. Формально собственности может вообще не существовать, или она может быть названа в юридических бумагах общественной, но в действительности оставаться частной. Таким образом, собственность и власть являются во многом синонимичными понятиями, с той лишь разницей, что первое обозначает отношения в области хозяйства, а второе — в политике и других сферах жизни.

Понятно, что мы отвергли идею о любом государственном социализме, когда решения в политике и хозяйстве принимает отдельный класс служащих, который стоит над трудовым народом и таким образом эксплуатирует его, присваивая себе результаты чужого труда. Частная собственность, как эксплуатация человека человеком, при национализации производства ликвидируется только формально, то есть ликвидируется только ее частнохозяйственная форма, но фактически частная собственность продолжает существовать, уже в другой, государственной форме. Это происходит благодаря авторитарному характеру власти, как в политике, так и в хозяйстве, что порождает привилегированный класс бюрократии или государственной буржуазии, который пользуется государственной собственностью, как своей частной. Таким образом, государственная собственность становится лишь формой частной собственности, а не ее общественной альтернативой.

Джеймс Коннолли писал об обобществлении собственности следующее: «Государственная собственность и государственный контроль не обязательно являются социалистическими — если бы было иначе, то офицеры армии и флота, полицейские, судьи, тюремщики, доносчики и палачи были бы первыми социалистическими работниками, потому что получают зарплату от государства. Но собственность государства на землю и средства производства в сочетании с контролем объединенных рабочих над этими землей и средствами производства была бы социалистической… Лозунгам буржуазных реформаторов «Передать то-то и то-то в собственность правительства» мы противопоставляем наш лозунг «Да, передать средства производства в собственность правительства, в той мере, в которой само правительство станет собственностью рабочих», то есть в той мере, в которой объединенные и демократически организованные рабочие сами будут принимать решения относительно политического и хозяйственного управления, общественного принуждения и распределения продукции.

Не полное, но большее понимание этих процессов показали нам и украинские повстанцы из Краевой ОУН и УПА 1940-50-х годов. Они видели воочию, как большевистское сочетание идей народовластия (власти советов) и авторитаризма (власти компартии), что по сути очень похоже на схемы, предлагаемые Сциборским и другими идеологами нашей «старой школы», приводит на практике к полному подавлению народовластия и торжеству авторитаризма. Это порождает эксплуатацию человека человеком, создает новое классовое деление и хоронит любые мечты о народном суверенитете, а потому несовместимо с идеей нации. Именно поэтому Петр Федун высказывал в издании Краевого провода ОУНр следующее требование: «Украинский национализм самым решительным образом борется против класса большевистских вельмож СССР, против нового эксплуататорского большевистского общественного строя, построенного на основе политических привилегий большевистской верхушки. Демократический строй в будущем украинском государстве, при котором власть будет действительно выбираться и контролироваться народом, исключит возможность создания эксплуататорского класса на базе политических привилегий».

В конспекте лекции из программы идеологической подготовки Краевой ОУН 1949 года тоже сказано, что «лучшей формой власти» для украинского национализма «является власть народная, то есть власть, не навязанная народу личностью или партией, а призванная им, контролируемая им и ответственная перед ним». Она ограждает общество «от вырождения в клику, которая, как правило, бывает при диктатурах». И «если бы даже случилось плохое правительство», то «народ при помощи национального актива будет иметь возможность его сменить или до, или после истечения избирательной каденции». Украинские повстанцы считали, что благодаря этой системе их программа «не останется лишь обещанием, а будет реализована» ими «и всем национальным активом, потому что народ будет иметь на это влияние, контроль и голос».

Такую же идею продвигает и Иосиф Дяков, говоря, что «все национальное представительство, свободно избранное и составленное из действительных представителей народа будет лучшим залогом против того, чтобы какая-то одна партия, захватив власть, не присвоила себе право распоряжаться всеми средствами и орудиями производства так, как это делала большевистская партия в СССР». Таким образом, по его мнению, «будет положен конец созданию эксплуататорских классов», потому что ликвидируется не только частная собственность, но также не будет «всевластной, народом неконтролируемой, привилегированной партии, которая по своей воле распоряжается орудиями и средствами производства». Заключает сказанное следующими словами: «Наш демократизм, следовательно, это настоящий демократизм трудящегося народа для трудящегося народа».

Так мы сделали вывод о невозможности совмещения авторитаризма и народовластия, поскольку первый всегда поглощает последнее, порождает классы и не позволяет воплотить в жизнь идею нации, создать суверенный народ. Этим обусловился наш отказ от идей любой формы авторитарного правления, любой диктатуры меньшинства. Такой вывод подвел нас к следующему вопросу — как воплотить народовластие, чтобы оно не осталось формальностью. Залогом реализации народовластия, кроме уничтожения частной собственности, Федун и Дяков вполне логично называют выборность органов власти и контроль над ними со стороны народа. Но они, к сожалению, не уточняли, какими средствами выборность и контроль будут обеспечиваться. Поэтому мы были вынуждены начать поиски ответов уже на эти вопросы.

Актуальным в этом отношении оставалось даже наше старое, еще фашистское, неприятие парламентаризма, который всегда становится на практике замаскированной диктатурой меньшинства, псевдонародовластием, т.е. тем самым авторитаризмом, исходя из чего фашизм предлагает открытый авторитаризм вместо скрытого, хотя иногда и совмещенный с парламентскими органами. И действительно, при парламентаризме не существует реального народного контроля над «народными избранниками» как общенационального, так и местного уровня. Причиной этого является далеко не только социальное неравенство, порождающее власть имущих, но также отсутствие у народа реальной возможности влиять на депутатов, заставить их выполнять волю избирателей, отозвать их в любой момент до окончания депутатского срока. Кроме того, наибольшая власть при парламентаризме все равно принадлежит тем органам, которые не избираются напрямую народом, то есть не законодательным, а исполнительным и судебным учреждениям.

Далее нам стало понятно, что эта критика касается любого политического режима, который можно обобщенно назвать «представительной демократией». Суть последней заключается в том, что народ выбирает своих «представителей», которые принимают за него решения, будучи неответственными, неподконтрольными, неподотчетными избирателям. То есть власть, как право принятия решений, принадлежит не народу, а его «избранникам», поэтому представительная демократия является лишь симуляцией власти народа, а в реальности является властью выборных бюрократов. И не имеет значения, является ли эта система именно парламентарной. Неважно как избираются бюрократы, по партийным спискам или индивидуально. Как называется их орган «верховная рада», «государственный совет» или «профессионально-сословный парламент» — тем более не имеет значения. Образно говоря, от того, что рабы свободно выбирают своих господ, не исчезает противоположность интересов рабов и господ, не ликвидируется их антагонизм. Один из лозунгов французской революции 1968 года описывал эту ситуацию так: «Больно терпеть начальство, еще глупее его выбирать».

Народовластие

Поиски альтернативы представительной системе «выборов начальства» закончились для нас находкой идеи прямого народовластия — системы народного самоуправления, построенной снизу вверх, что предполагает принятие решений самими гражданами, без посредничества какой-либо «политической элиты». Поскольку власть — это принятие решений, то логично, что властью народа может считаться принятие решений самим народом и никем больше. Решение по локальным, местным вопросам коллективы граждан могут принимать прямо и непосредственно по месту их проживания и работы. Конечно, многомиллионный народ и тем более мировое сообщество народов не может проводить постоянные референдумы по всем общим вопросам. Поэтому соответствующие решения коллективов по таким глобальным вопросам должны доносить друг к другу и согласовывать между собой выборные делегаты, подотчетные, контролируемые коллективами избирателей, а также подчиненные их точной инструкции (императивному мандату), за нарушение которой они могут быть легко и быстро отозваны избирателями. Таким образом, реальным носителем суверенитета будет трудовой народ: на местном уровне территориальные и производственные коллективы, а на общенациональном и международном уровне — федерация этих коллективов, организованная снизу вверх на основе контролируемых коллективами делегаций.

Еще более абсурдным и ненужным выглядит существование профессиональных политиков, чиновников, хозяйственных начальников и другой элиты в контексте современного уровня развития технологий, таких как Интернет и автоматизированное производство, с помощью которых может быть полностью преодолено разделение труда на организаторский и исполнительский. Тогда тысячи и миллионы людей смогут принимать коллективные решения и самостоятельно выполнять их без помощи любого начальства.

Однако очевидно, что даже самая лучшая программа не может выдержать столкновения с реальностью, если за ней не будет стоять сила. Власть начальников и капиталистов обеспечивают вооруженные формирования полиции и армии, которые заставляют трудовой народ выполнять приказы сверху в случае его неповиновения. Так же и власть народа смогут укрепить и обеспечить только вооруженные силы, которые будет составлять сам народ, организованный в ополчение на тех же принципах прямого народовластия.

Показательным для нас стало и то, что основателем идеи прямого народовластия считается тот же самый философ, который основал идею нации, то есть Жан-Жак Руссо. Он писал, что прямое народовластие — это единственная возможность реально и полностью воплотить в жизнь идею нации, когда все решения будут приниматься непосредственно гражданами на общих собраниях. Тогда воля гражданина будет неотчуждаемой, а народный суверенитет — неотъемлемым и неделимым, ибо народ не может передать кому-то свое право на самоуправление и принятие решений относительно своей судьбы. Поскольку прямое коллективное принятие решений возможно только в малых сообществах, то Руссо признал неосуществимость прямой демократии в масштабе большого иерархически централизованного государства и определил идеалом федерацию небольших самоуправляющихся общин, которая будет организована ими снизу вверх. Таким образом, Жан-Жак Руссо не только заложил идею нации в общих чертах, но также начертил схему ее практической реализации.

Этот набор идей мы увидели в арсенале многих освободительных движений прошлого. Например, в обращении украинских революционеров «Чего добиваются повстанцы-махновцы» (1919) было сказано:

«Не в замене одной власти другою найдет народ свое избавление от позора рабства и гнета капитала, но лишь в устройстве жизни, при которой вся полнота власти находится у самого трудового народа и ни в какой степени не передается какому бы то ни было органу или политической партии. Освобождение трудящихся есть дело самих трудящихся — этот лозунг означает не только то, что трудящиеся могут освободиться от капиталистического рабства лишь своими усилиями, но также и то, что новая свободная жизнь трудящихся может быть построена самими трудящимися и никем больше… Мы, дети революции и сыны трудового народа, будем творить свою свободу у себя на местах. У себя в деревнях и селах мы, прогнав помещиков и прочих дармоедов и угнетателей, а в городах фабрикантов, банкиров и иных капиталистов и взяв в общее достояние их собственность, соединяемся в вольные общины, здраво и дельно обсуждаем наши хозяйственные и общественные дела и сообща решаем их. Если для проведения в жизнь наших общинных дел нам нужны исполнительные органы, мы создаем их, не наделяя их никакой властью, а лишь давая им определенные поручения, которые являются их прямой обязанностью»

Конечно, власть народа не должна ограничиваться местным самоуправлением. Как писал Нестор Махно, местные народные советы, «связанные между собой в пределах города, области и затем всей страны, образуют городские, областные и наконец, общие (федеральные) органы руководства и управления. Будучи избранными массой и находясь под ее постоянным контролем и влиянием, они постоянно будут обновляться, осуществляя идею подлинного самоуправления масс». Это порядок, в котором, по словам Махно, «вся страна покрывается местными совершенно свободными и самостоятельными социально-общинным самоуправлениями тружеников». Так, один из районных съездов махновской республики «настоятельно призывает товарищей крестьян и рабочих, чтобы самим на местах без насильственных указов и приказов, вопреки насильникам и угнетателям всего мира строить новое свободное общество без властителей панов, без подчиненных рабов, без богачей, и без бедняков».

Параллельно изучению идеи прямого народовластия у нас возник вопрос  как наиболее целесообразно и правильно назвать не только сам политический режим, а целую организацию общества, построенную на его основе. Определенное количество революционных авторов, бывших сторонниками народовластия, а иногда и прямого народовластия, продолжали называть такую политическую систему «государством». Но большинство теоретиков, особенно те, которые конкретизировали народовластие как прямое, определяли этот строй как «безгосударственный». Мы решили поддержать позицию последних. Дело в том, что на протяжении всей истории человечества, а особенно со времени возникновения общественных наук, «государством» называлась исключительно такая организация общества, которая была основана на разделении труда на организаторский и исполнительский, разделении на профессиональных управленцев и профессиональных исполнителей, а затем на авторитаризме, частной собственности и классовом антагонизме — всех тех явлениях, уничтожение которых мы поставили себе целью, чего требует от нас в том числе и наша идея прямого народовластия.

Важным было открыть для себя, что так же, как возникновению классового общества предшествовала история бесклассового общества, занимащая 90 % истории человечества, в течение того же времени общество было также безгосударственным. Причем остатки безгосударственной самоорганизации и стремление человечества к самоуправлению постоянно проявляются в истории классового общества. Эти проявления мы видим в истории Древних Афин, Средневековой Флоренции, Запорожской Сечи, а также во многих социальных и политических революциях, особенно в XIX -ХХ веках, вроде Парижской Коммуны. Одним из последних примеров того, как проявляется народная самоорганизация, могут служить арабские революции, которые мы наблюдаем прямо сейчас. Народные восстания против угнетателей и эксплуататоров почти всегда приводили к созданию органов прямого народовластия, таких как рабочие советы и революционные комитеты. В них сочетались прямые решения коллективов на местах с их согласованием между собой путем выдвижения революционных делегаций.

Исходя из этого, мы не увидели никаких оснований называть ту общественно-политическую организацию, за которую мы выступаем, «государством». С тех пор мы начали связывать нашу идею социальной революции с ликвидацией не только капитала, но и государства, построения не только бесклассового, но и безгосударственного общества. Этот факт, однако, не помешал нам изучать и уважать тех революционных теоретиков, которые употребляли слово «государство» для обозначения системы индифферентного народовластия, как например цитируемые выше Федун и Дяков, что пишут о «государственной власти, контролируемой народом», но не уточняют методы контроля. Писал о «социалистическом государстве» и искренний сторонник народовластия Джеймс Коннолли, что и видно из его цитаты о «социалистической государственной собственности под контролем рабочих». Употребляли термин «государство» и некоторые откровенные анархисты, такие недвусмысленные сторонники прямого народовластия, как, например, Бакунин, писавший в одном из своих произведений о необходимости создания «нового революционного государства», которое будет «организовано снизу вверх на основе революционных делегаций», т.е. по общепринятому значению уже не будет государством… Мы же решили следовать общепринятой терминологии, а не подражать приведенным выше немногочисленным исключениям.

Понимая государство именно как аппарат классового угнетения и эксплуатации, средство господства паразитического меньшинства над трудящимся большинством, махновцы заявляли: «Мы пережили все виды государственной власти, начиная от самой реакционной — монархической и кончая самой революционной – большевистской. Все они показали нам невозможность творить свободную жизнь народа силою государственной власти».

Те же идеи разделял и Иван Франко, когда писал об опасности идеи т.н. «народного» или «демократического» государства, и в буквальном смысле предсказывал: «Прежде всего, эта всемогущая сила государства навалилась бы страшным грузом на жизнь каждого отдельного человека. Собственная воля и собственное мнение каждого человека должно было бы исчезнуть, померкнуть, потому что государство признает это вредным, ненужным. Воспитание, имея целью воспитывать несвободных людей, но только пожиточных членов государства, сделалось бы казенной и мертвой духовной муштрой. Люди вырастали бы и жили бы в такой зависимости, под таким уходом государства, о котором теперь в наиабсолютнейших полицейских государствах нет и речи. Народное государство обернулось бы огромной народной тюрьмой. А кто держал бы в руках руководство этим государством? Во всяком случае, эти люди имели бы в своих руках такую огромную власть над жизнью и судьбой миллионов, которой никогда не имели наибольшие деспоты».

Именно поэтому Иван Франко выступает за полное уничтожение государства, хоть «барского», хоть «народного». Он спрашивает: «Можно ли будущую социалистическую общину считать чем-то вроде нынешнего государства?». И дает однозначный ответ: «Никак нельзя, ибо будущая община будет состоять из равных между собой людей, из самих рабочих, которые будут, правда, все политическими людьми, подобно нынешним чиновникам, но никакой отдельной платы за это не будут иметь, кроме того, что заработают». В этом предложении выдающегося украинского народника просто и доступно высказана идея уничтожения разделения труда на организаторский и исполнительский, разделения на начальников и подчиненных, что собственно и является уничтожением государства.

Вопросы защиты прямого народовластия путем всеобщего вооружения трудового народа тоже был рассмотрен революционерами прошлого. Так, например, Махно писал, что сначала на защите революции станет «боевая сила всех вооруженных рабочих и крестьян», а потом они превратятся в революционную армию, которая будет «подчинена рабоче-крестьянским массам».

Как наиболее правильное название для «будущей социалистической общины» мы выбрали слово «республика», что в отличие от термина «государство», исторически обозначало не только иерархические рабовладельческие, феодальные и буржуазные республики, но и самоуправляющиеся народные республики, которые возникали в борьбе трудящихся против государства, так, как это сделала в 1871 году революционно-националистическая Парижская Коммуна, заявившая о создании нового строя на основе прямого народовластия под лозунгом «да здравствует Социальная Республика». Это слово фигурирует и в лозунгах махновского антигосударственного движения, по типу следующего: «Да здравствует Украинская Независимая Социалистическая Советская Республика» (1919). Союзники махновцев, украинские эсеры (социалисты-революционеры) называли новую политическую систему «Трудовой Республикой» и издавали в 1918-19 годах одноименный журнал. Не случайно и Прудон в далеком XIX веке, вместе с заявлением «я анархист», объяснял: «Да, я республиканец, но это слово не дает точного понятия», ведь «Respublica — значит вещь общая», давая понять, что определение республики не только не ограничивается рамками государства, но и выходит за них, ломая само государство, которое всегда принадлежит только господствующему меньшинству и никак не может быть «вещью общей».

Еще одним важным элементом нашей идеологии стало отрицание государства в контексте национального освобождения. Украинские эсеры-боротьбисты оставили нам в наследство довольно основательную критику национального государства, которая осуществлялась, по их собственному определению, с позиций «революционной идеи нации»:

«Разнообразные иллюзии пролетариата, связанные с ростом и укреплением собственного [национального] государства, приводят к худшему оппортунизму, к межклассовому объединению в «национальный государственный фронт», вследствие чего для господствующих классов открываются широкие возможности мелкими подачками и незначительными «реформами» окончательно усыпить революционный дух народа и удержать его от широкой планомерной борьбы за полное преобразование существующего строя. Но ценой социальных уступок, ценой полной ликвидации революционных устремлений и замены классовой борьбы гражданским миром не достигается также никаких улучшений в национальной области. Национальный гнет вреден для масс не только потому, что гражданские свободы сводятся на нет в атмосфере национальных ограничений, но в еще большей мере потому, что национальное угнетение удерживает народ в темноте, мешает росту национального сознания и отвлекает внимание масс от основы всякого угнетения – от социального неравенства. В борьбе угнетенного народа за свое всестороннее освобождение национальная борьба (точно так же, как и политическая борьба) должна поэтому рассматриваться как средство и не заменять собою классовой борьбы, тем более недопустима замена ею конечной цели – установления социалистического строя, лишь при котором возможно осуществление полной, всесторонней суверенной воли человека.

В то время, как осознание национальной несправедливости должно играть роль революционного фактора, буржуазные политики всеми силами толкают пролетариат к государственнической идеологии, заманивая его обещаниями национального освобождения путем создания собственного национального государства. Увлечение лозунгом национального государственничества, разбивая солидарность всемирной трудовой демократии и подменяя революционную идею нации консервативной идеей государства, отдает национальной буржуазии монополию на эксплуатацию масс в рамках страны и на империалистическую завоевательную политику вовне.

Государство как таковое было и является механизмом этой эксплуатации, орудием порабощения большинства меньшинством – и централизованное национальное государство в еще большей степени, чем федеративное. Поэтому стремления социалистов в национальном вопросе должны быть направлены на отвоевание ступень за ступенью признания национальных коллективов и к передаче им в значительной степени функций современного государства, вплоть до превращения их в конце концов в федерацию автономных, национально – персональных (экстерриториальных) союзов…

…Украинская партия социалистов-революционеров глубоко убеждена, что украинский народ по сути не имеет ничего общего с украинским государством – все равно, с монархическим или буржуазно-республиканским, — про которое мечтают наши национал-патриоты»

Интересно, что с позиции реализации идеи нации рассматривал прямое народовластие и Карл Маркс, приводя в качестве примера Парижскую Коммуну:

«Парижская Коммуна, разумеется, должна была служить образцом всем большим промышленным центрам Франции. Если бы коммунальный строй установился в Париже и второстепенных центрах, старое централизованное правительство уступило бы место самоуправлению производителей и в провинции. В том коротком очерке национальной организации, который Коммуна не имела времени разработать дальше, говорится вполне определённо, что Коммуна должна была стать политической формой даже самой маленькой деревни и что постоянное войско должно быть заменено и в сельских округах народной милицией с самым непродолжительным сроком службы.

Собрание делегатов, заседающих в главном городе округа, должно было заведовать общими делами всех сельских коммун каждого округа, а эти окружные собрания в свою очередь должны были посылать депутатов в национальную делегацию, заседающую в Париже; делегаты должны были строго придерживаться mandat impératif (точной инструкции) своих избирателей и могли быть сменены во всякое время. Немногие, но очень важные функции, которые остались бы тогда ещё за центральным правительством, не должны были быть отменены, — такое утверждение было сознательным подлогом, — а должны были быть переданы коммунальным, то есть строго ответственным, чиновникам.

Единство нации подлежало не уничтожению, а, напротив, организации посредством коммунального устройства. Единство нации должно было стать действительностью посредством уничтожения той государственной власти, которая выдавала себя за воплощение этого единства, но хотела быть независимой от нации, над нею стоящей. На деле эта государственная власть была лишь паразитическим наростом на теле нации. Задача состояла в том, чтобы отсечь чисто угнетательские органы старой правительственной власти, её же правомерные функции отнять у такой власти, которая претендует на то, чтобы стоять над обществом, и передать ответственным слугам общества.

Вместо того, чтобы один раз в три или в шесть лет решать, какой член господствующего класса должен представлять и подавлять народ в парламенте, вместо этого всеобщее избирательное право должно было служить народу, организованному в коммуны, для того чтобы подыскивать для своего предприятия рабочих, надсмотрщиков, бухгалтеров, как индивидуальное избирательное право служит для этой цели всякому другому работодателю. Ведь известно, что предприятия, точно так же как и отдельные лица, обычно умеют в деловой деятельности поставить подходящего человека на подходящее место, а если иногда и ошибаются, то умеют очень скоро исправить свою ошибку. С другой стороны, Коммуна по самому существу своему была безусловно враждебна замене всеобщего избирательного права иерархической инвеститурой»

Последним моментом, который оставалось выяснить в нашей теории политической организации общества — это определить свое отношение к идее «временной диктатуры». И не только в исполнении Сциборского или Геббельса, как наиболее давней ступени нашей эволюции, предусматривающей переход к уже ненужной нам авторитарно-представительной модели. Этот вопрос касался уже в большей мере идеи «временного сохранения государства» или «временного авторитаризма» при переходе к прямому народовластию и обобществлению собственности как нашей актуальной цели. Самым известным примером этой идеи и практики стал большевизм с большинством его вождей и теоретиков.

Идея «временного» государства или диктатуры меньшинства в любой форме сводится к утверждению о неготовности народа к самостоятельному принятию решений и потребности его авторитарного, по факту принудительного перевоспитания, в ходе которого он приобретет эту готовность. Нам пришлось рассматривать реальность такой «воспитательной работы» в ряде аспектов.

Сначала пришло осознание того, что первоочередной задачей революции является борьба против господствующего класса, а не просто совокупности его представителей. Этот класс создан не волей отдельных людей в силу их личных «плохих» качеств, а объективно сложенными общественно-производственными отношениями, которые формируют сознание людей. Поэтому суть революции заключается не в борьбе против конкретно взятых «плохих людей», а в борьбе против «плохих отношений», создающих этих людей.

Поскольку целью социальной революции является изменение общественных отношений, то может ли она осуществиться путем «временного» и «переходного» сохранения или воспроизводства старых общественных отношений, ликвидация которых является нашей целью? Фактически речь идет о замене одного, «реакционного», эксплуататорского класса на другой, «революционный», под чутким руководством которого общество эволюционирует и станет бесклассовым. Это должно произойти в тот момент, когда новый господствующий класс сочтет свою миссию выполненной. Поэтому он непринужденно и добровольно ликвидирует сам себя, будто его сознание будет сформировано в обход указанной выше научной закономерности и не будет зависеть от реальных отношений, хотя только этим отношениям он и обязан своим существованием.

Поскольку факторы, создающие класс, главным из которых является разделение труда на организаторский и исполнительский, всегда производят разделение на эксплуататорские и эксплуатируемые классы, а интересом любого господствующего класса, в силу его природы, является увековечение себя, то мы сделали вывод, что любое революционное движение идя этим путем не сможет осуществить социалистической революции, то есть фактически перестает быть революционным движением и после провала каждой подобной революции общество будет возвращаться назад или оставаться на месте, снова и снова требуя новой, настоящей социалистической революции. Хрестоматийным примером этого пути является история русской революции и СССР, как ее результата.

Неслучайно Михаил Бакунин предусмотрительно предупреждал:

«Если завтра будут установлены правительство и законодательный совет, парламент, состоящие исключительно из рабочих, эти рабочие, которые в настоящий момент являются такими убежденными социальными демократами, послезавтра станут определенными аристократами, поклонниками, смелыми и откровенными или скромными, принципа власти, угнетателями и эксплуататорами»

Следующим важным фактором является невозможность какой-либо революции или даже ее попытки без массовой народной поддержки и прямого участия народа. Иллюзия о том, что «инициативное меньшинство» авторитарно заставляет народ осуществлять восстание или революцию, не имеет исторических подтверждений и противоречит действительности. Практика восстаний и революций доказывает, что все движения, которые стояли во главе их, руководили процессом, имея народную поддержку, в согласии с массами и при их активном участии. И только когда движение перерождалосяь и начинало «сворачивать» революцию, оно применял к народу репрессии, т.е. делало это с прямо противоположной, уже контрреволюционной целью.

Следовательно, даже само начало революции нуждается в том, чтобы революционное движение убедило народ в правильности своих идей, поэтому навязать ему эти идеи силой просто невозможно, как невозможно и успешное восстание без добровольного участия народных масс. Когда массы становятся готовыми к борьбе в силу объективных обстоятельств, а также воспринимают революционные идеи благодаря пропаганде движения и начинают вести борьбу за осуществление этих идей, то они постепенно прекращают быть инертными и недоразвитыми, происходит изменение человеческого сознания, люди приобретают способность в той или иной мере стать частью революционного движения и как минимум включиться в предлагаемые им общественные отношения, принять революционную идеологию, создавать новый строй. Таким образом сам процесс революции становится «академией нации» — школой, в которой народ приобретает способность быть суверенным и входит в новую, свободную жизнь.

Наконец, нереальной выглядит сама возможность принудительного воспитания свободных людей. Это ничто иное, как приучать к свободе через рабство, взаимопомощи через конкуренцию, взаимной любви через взаимную ненависть, ответственности через безответственность, инициативе через пассивность, товариществу через эгоизм. Рабство порождает рабство, свобода — свободу. И барский курс обучения рабов «как быть свободными» является не более чем лицемерным ханжеством, которого наш народ уже насмотрелся в СССР.

Подводя итог этой части очерка, по-прежнему можно подчеркнуть, что наше видение политической организации общества с одной стороны прошло эволюцию, а с другой стороны сохранило определенную традицию. Стремление реализовать идею нации, завоевать народный суверенитет, сделать народ настоящим источником власти, построить республику — это наша традиция. Полное изменение пути к этой цели с разных форм диктаторского и представительского авторитаризма на прямое народовластие, народное самоуправление — это наша эволюция.

Выводы

Какими же были причины, подтолкнувшие нас к ревизии старой идеологии и к тому, что наши поиски не остановились на полпути, а пошли дальше? Первое — это юность нашего движения. Эту особенность подчеркивал еще Петр Федун, когда объяснял идейную эволюцию Краевой организации в 1940-х годах в письме Ивану Майстренко:

«Так складывались исторические обстоятельства, что украинское националистическое революционное движение возникло и долгое время существовало как движение молодежи. Учитывая это надо считать вполне нормальным явлением то обстоятельство, что у нас постоянно проходила и продолжает дальше проходить идейная эволюция. Наше движение созревает вместе с созреванием его участников. Поэтому иногда ревизируем наши позиции, углубляем их, дополняем. Но негативное ли это явление, когда политическое движение вносит такие изменения в свои позиции, которые говорят только о его созревании? По-моему, это — положительное явление. Мы, участники этого движения, этого не стыдимся и не скрываем. Этот факт дальше дает нам чуть ли не самую большую уверенность относительно того, что мы справимся со всеми задачами, которые перед нами еще поставит история»

То же объяснение вполне можем применить и к нашей современной ситуации, но не можем считать его исчерпывающим. Поэтому вторая причина — это условия нашего бытия в неоколониальной капиталистической Украине, социальный состав нашей среды, где практически отсутствовали представители имущих классов, сознание которых могло бы определяться соответствующим классовым интересом и влиять на движение, прочно удерживать его от поисков социальной справедливости и последующего уклона в социально-революционный сторону. Важность этого нюанса тоже раскрывал Петр Федун, подчеркивая, что украинские революционеры не имеют ничего общего с эксплуататорскими классами «с точки зрения социального происхождения и классовой принадлежности участников движения», а затем перестали иметь что-то общее с ними и «с точки зрения целей борьбы». Он спрашивает: «Разве мы, сыновья трудящегося и эксплуатируемого народа, можем бороться за интересы эксплуататорских классов? Разве мы можем бороться против своих родителей?». Примерно эта же логика заставила задуматься участников нашего движения, к какому классу мы принадлежим, в чем заключаются наши социальные интересы, и защищает ли их наша национальная, политическая и экономическая программа. Получив отрицательный ответ на последний вопрос, мы начали формировать новую программу, которая действительно отвечала бы интересам участников нашего движения и миллионов таких же людей, как мы.

Нельзя пренебрегать и субъективным фактором, ведь нам посчастливилось привлечь к своему движению теоретически грамотных людей, которые интересовались более радикальными путями решением социального вопроса, по сравнению с тем, что мы хотели раньше. Они занимались политическим просвещением наших активистов путем организации семинаров, написания статей и даже книг. И пусть это был лишь промежуточный этап нашей идейной эволюции, пусть многих из этих людей уже нет с нами, но нельзя недооценивать их теоретический вклад, как необходимую ступень к нашему дальнейшего просвещению.

Наконец, чисто теоретическим, но очень важным фактором нашей эволюции стало то, что в самой основе идеи национализма, даже в самом общем ее понимании, неразрывно заложены значительные элементы эгалитаризма и революционности, хотя и абстрактных, однако в своем потенциальном развитии очень опасных с точки зрения элитаристских и консервативных установок. Идеология, которая возводит в высшую ценность коллектив, выдвигая лозунги типа «нация превыше всего», и считает этот коллектив высшей формой общественного развития и единства, является по сути коллективистской, а это всегда несет потенциальную угрозу ее перерождения в более радикальные и конкретизированные формы, которые оказываются разрушительными для любой социальной иерархии.

Как нельзя лучше эту тенденцию развития «плебейской идеи нации» раскрыл известный идеолог традиционализма барон Юлиус Эвола. Для него «связь между национальными и революционными движениями, основанными на принципах французской революции 1789 года исторически неоспорима» и «для этого даже не надо заглядывать далеко в прошлое, когда зарождение и эмансипация наций привели к краху имперской и феодальной средневековой цивилизации». Юлиус Эвола отмечал, что нация это «современное изобретение, французское изобретение», а «рождение идеи нации произошло в эпоху упадка феодальных, аристократических и имперских идеалов» и первое практическое выражение нашло в движениях, которые «начиная с революций 1789 и 1848 и вплоть до 1918 года, разрушили все опоры старого строя традиционной Европы». Этот процесс выражается «в противоречии между государством и нацией», поскольку все эти движения, «признавая за понятиями нации, родины и народа первостепенную ценность, отвергали или как минимум ставили под сомнение идею государства и чистый принцип верховной власти», потому что даже в самом «патриотическом пафосе всегда есть что-то коллективистское: в нем чувствуется так называемое стадное чувство».

Поэтому Эвола вполне обоснованно отождествляет «антитрадиционные, националистические и революционные силы», ведь все они «вдохновлялись по сути антиаристократическим, раскольническим и антииерархическим духом». Для него нация «подобна твари, поднявшей руку на своего творца, она отвергает всякую верховную власть, если последняя не является выражением и отражением воли нации». В то время как «националистической идеологии свойственно считать родину и нацию высшими ценностями», то для традиционалиста «на самом деле это всего лишь разобщенные, бесформенные массы, отрицающие всякую настоящую иерархию и все символы высшей власти», поэтому они являются «антитезой основ традиционного государства».

Освещая «ту революционную, подрывную и антииерархическую роль, которую сыграла коллективистская идея нации по отношению к прежним формам цивилизации и политической европейской организации», Юлиус Эвола раскрывает нам и главный ее секрет, указывая на ее свойство дальнейшей эволюции и развития, которое не останавливается на уничтожении феодализма, а достигает наших времен, ставя под угрозу уже капитал, государство и классовое общество как таковое. Он пишет, что поскольку идея нации «стала началом всеобщего разложения» консервативного иерархического общества, то «крайне важно признать преемственность движения, породившего различные виды антитрадиционных политических сил», потому что «все они в историческом плане являются различными стадиями одной и той же болезни, каждая из которых стала переходной ступенью к дальнейшей». Эвола констатирует, что «без французской революции не было бы» идеи народовластия, а без нее в свою очередь «не было бы ни национализма, ни социализма», ведь «все они являются звеньями одной цепи, которые взаимно обусловливают друг друга и выражают различные стадии одной и той же подрывной деятельности, направленной против нормального и законного порядка».

Более того, Юлиус Эвола делает вывод, что идея нации «стала этапом на пути, ведущем к созданию» разнообразных интернационалов, в том числе и пролетарско-социалистических. В этом нет ничего парадоксального, учитывая тот факт, что «национализм играет уравнительную и антиаристократическую роль, становясь как бы прелюдией к более широкому уравниванию, конечным итогом которого будет уже не нация, а интернационал». Он сравнивает идею нации и все подобные ей теории с «троянским конем, которого обманом протягивают в крепость для дальнейшего захвата, осуществляемого не с помощью прямого нападения, а путем внутреннего, природного и логического развития». Нельзя не согласиться с внимательным бароном, ведь действительно идея равенства людей в рамках одного народа неизбежно ведет к идее равенства людей в рамках всего человечества. Как говорил итальянский революционный демократ, идеолог освободительного национализма Джузеппе Мадзини: «Я люблю свою страну, потому что я люблю все страны». Получается, что идея нации неизбежно создает идею интернационала. Так же идея правового равенства ведет к идее равенства экономического. Недаром легендарный французский революционер, друг народа Жан-Поль Марат отмечал: «Мысль о равенстве прав должна привести к мысли о равенстве пользования жизненными благами. Только на этом может успокоиться идея равенства». Так национализм порождает социализм.

Понятно, почему после таких ужасающих открытий для любого консерватора и традиционалиста Эвола призывает «решительно отказаться от национализма», учитывая ту огромную опасность, которую он несет основным традиционным ценностям классового, иерархического общества. При этом он разумно допускает чисто тактическое, инструментальное использование понятий «нации» и «национализма» в традиционалистской стратегии. Для внедрения этой тактики он предлагает с одной стороны утверждать «законное преимущество политического принципа государства над обществом, народом, национальным сообществом», а с другой — выхолащивать эгалитарное понимание нации, когда «ее наиболее ценным аспектом» станет «принцип различия, который требует дальнейшего расширения с целью выработки сложной иерархии внутри каждого отдельного народа», следствием чего будет возвращение феодально-монархического определения нации, которое давал уже упоминавшийся нами Жозеф де Местр, говоря что «нация это король и аристократия». Юлиус Эвола формулирует цель этой тактики как «освобождение от суеверного демократического и безличного отношения к родине и нации», на место которых придет «властитель, который в конечном итоге откажется от самой идеи родины» и сделает «самого себя центром для любой ответственности и для любых ценностей, и тогда сможет по праву сказать: Нация, государство — это Я». Причем последняя фраза не является изобретением Эволы, ведь ее действительно когда-то выдал французский король Людовик XIV.

«Против коллективистской идеи нации мы утверждаем индивидуалистическую идею» — заключает барон «противоречия между государством и нацией», между элитой и народом и строго предостерегает всех консерваторов и традиционалистов, решивших играть с идеей нации о том, что «непонимание этого противоречия, неразборчивый национализм ведет в ловушку, расставленную врагами с помощью тактики разбавления, как это однажды уже произошло», когда шовинистический и буржуазный национализм стал интернационалистическим и социалистическим, породил в своей эволюции совершенно новую идеологию. И это произошло благодаря его собственной традиции — «вирусу» эгалитаризма, который содержит в себе идея нации, примененная к целому народу.

Можно утверждать, что история нашей эволюции в национальном, социальном, политическом и других вопросах, опертая на нашу же традицию в виде идеи нации, полностью подтверждает вышеприведенные рассуждения Эволы, доказывает их на практике и демонстрирует, что они не являются выдумкой барона-психопата, как принято его оценивать в кругу нормальных людей.

Трудно найти подобный развернутый анализ указанной тенденции у кого-то из социалистических идеологов, который мог бы дополнять картину, нарисованную Юлиусом Эволой. Однако есть достаточно меткая тематическая цитата Ивана Майстренко из его статьи «Национализм порабощенной нации», где он рассматривает идейную эволюцию Краевой ОУН и УПА 1940-50-х годов, которая, как мы видели выше, удивительно напоминает изменения нашей идеологии. Он противопоставляет реакционный, буржуазный, шовинистический национализм, присущий обществам империалистических стран, что по инерции в 1920-30-х годах копировали украинские националисты, и революционный, рабочий, антиимпериалистический национализм, присущий общинам порабощенных национальностей, таких как украинцы, освободительное движение которых парадоксальным образом имело чуждую и по сути враждебную самим украинцам идеологию, пока радикально не отвергло ее в 1940-50-х годах.

Майстренко отмечает, что «украинский национализм в краю освободился от несвойственной ему идеологии реакционного национализма господствующих наций», потому что «он снова зачерпнул силы из животворящего источника освободительных идей». Таким образом украинский национализм вернулся к своей сущности, собственной природе. И если для многих социалистов термин «национализм» отождествляется с реакционными теориями, подобными вышеприведенным «тактическим маневрам» Эволы, когда эксплуататоры используют «надклассовый национализм» в своих ситуативных интересах, то Иван Майстренко объясняет этим социалистам, что в таком случае «украинский национализм перестает быть национализмом», ведь «он переключается на позиции революционно-освободительного движения трудящихся и тем самым разрубает все больше и больше все нити, вязавшие его с остатками реакционных националистических теорий», становясь вместо этого революционным национализмом, который по своим задачам практически не отличается от освободительных социалистических движений, идя вместе с ними к завоеванию свободы народов и человека.