Язык

Эрнст Юнгер

О национализме и еврейском вопросе

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

О национализме и еврейском вопросе (сентябрь 1930 года)

Если сравнить между собой два основных направления национальной воли нашего времени — с одной стороны, традиционное, где смешиваются и переплетаются между собой бюргерские, легитимистские, реакционные и экономические тона, а с другой стороны, революционное, — то в обоих случаях мы столкнемся с антисемитизмом, который выступает в качестве отправной точки их мировоззренческих систем. И если последнее более или менее отвергает его, то антисемитизм традиционного направления явно носит воинственный оттенок. Еврею это, конечно же, малоприятно, но важно другое — насколько это для него опасно.

В сущности, антисемитизм традиционно ориентированных сил — поздний и слабый ребенок феодального мира. После пожаров часто остаются фасады зданий, хотя жизнь и творческое начало давно исчезли. К занимающим видные посты евреям относятся как к какому-то милому пережитку. Однако это никому не мешает пользоваться их услугами и принимать их на различные должности. В течение XIX столетия присутствие евреев на таких должностях только увеличивается, и они, скажем, в облике какого-нибудь профессора Шталя1, начинают оказывать влияние на правовое обоснование легитимизма или — что немаловажно — на реформы законов, а также на консервативную мысль. В вильгельмовской империи евреям был затруднен или вообще закрыт официальный доступ к власти, но стоило чуть поскоблить поверхность, как становилось ясно, кто на самом деле вращается в высших сферах. Ни для кого не секрет, что и после краха империи здесь мало что изменилось.

Если внимательно взглянуть на силы, воплощающие собой умеренную легитимистскую реакцию или общенациональную бюргерскую реставрацию, то нам не составит никакого труда обнаружить среди них неизменный тип адвоката-еврея, красноречивого, владеющего пером, дающего советы и выторговывающего условия. Он обслуживает интересы самых разных людей и общественных сил, демонстрируя, как и подобает представителям его расы, полное отсутствие каких бы то ни было предрассудков. Тем более замечательно в этом смысле чувство ресентимента, неведомое еще каких-то сто лет назад, но сейчас просто необходимое для всякого, кто ополчается против либерализма, собираясь бороться с ним его же собственным словесным оружием. Чтобы играть на клавиатуре, искусно имитируя то идеалистические стоны, то крики гибнущей культуры, нужен исполнитель, прошедший серьезную школу ресентимента. Оттого-то настоящие знатоки нисколько не удивляются странному всплеску рафинированной консервативной прозы, которая в наше время все чаще возникает именно из-под еврейского пера. Горькие словеса апологий в защиту культуры, остроумная ирония по поводу пороков цивилизации, аристократический снобизм, католический фарс, псевдоморфологический интерес к истории, ненавязчиво подчеркиваемая солидность… Не будем называть имен. Впрочем, все это слишком забавно, чтобы досадовать всерьез. Что, кроме смеха, может вызвать забавная реклама почтенного торговца сигаретами Оверштольца, который ведет строгую бухгалтерию за своей конторкой в стиле бидермайер? Здесь коммерческий дух достигает такой степени «как если бы», что следить за ним становится просто-таки неприлично. Во всяком случае, сегодня любой талантливый еврей, обладающий острым чутьем, рассуждает как консерватор, и здесь у него в распоряжении масса тайных позиций и утонченных суждений, вокруг которых и ведутся словесные дуэли. Еврей купается в лучах своей славы, потому что с ним считаются все представители так называемой консервативной мысли. Более того, он даже извлекает пользу из антисемитских лозунгов этих самых сил. Ведь для его чисто моральной риторики, лишенной всякого героизма, просто необходима некая основная тональность, которую можно было бы назвать пафосом дистанции наоборот. Поэтому он просто не может обходиться без преследований, без антисемитизма, подобно тому как, по одному правильному замечанию, гетто является еврейским изобретением. Утратившая свои корни, смягченная консервативная позиция предоставляет ему чрезвычайно удобное пространство для маневра и принимает тонкий конвенциональный характер, обладающий, кроме того, поразительной гибкостью в отношении таких вещей, как «порядочность», «дух» и, само собой разумеется, деньги. Именно по этой причине в новейшее время ни английская империя, ни Габсбургская монархия не испытывали недостатка в еврейских паладинах.

Правда, сегодня в политическом языке помимо словечка «консервативный» встречается еще словечко «революционный», не менее часто упоминаемое и такое же неубедительное. Однако чего не хватает нашим так называемым консерваторам и так называемым революционерам, так это подлинности. Подлинность консерватора — это настоящая древность, подлинность революционера — настоящая юность. Но практически все нынешние консерваторы не старше ста лет, а революционеры чуть старше ста лет. Иными словами, либерализм имеет большую сферу влияния, чем принято считать, и ни одна дискуссия не выходит за ее пределы. Словарный запас наших прадедов ожил подобно призраку, и теперь на всех трибунах общественного мнения в сотый раз повторяют одни и те же старые выхолощенные понятия, не прилагая ни малейшего усилия по их реанимации и наивно радуясь тому, какие они точные и правильные.

С этим связана и недостаточная последовательность в антисемитизме национальных движений, которые сами называют себя революционными. Даже если не принимать во внимание секты, превращающие всякое отрицание в мировоззрение, то поражает полное отсутствие инстинктивной уверенности в правоте, вследствие чего любые, даже самые громкие выпады против еврея оказываются слишком примитивными и бьют мимо цели. Причина же заключается в том, что все попытки воспрепятствовать влиянию еврея на германскую жизнь основаны на методах глубоко индивидуалистического мышления. Очень популярны аргументы в медицинском духе, что нужно, мол, обезвредить миллионы разрушающих тело бактерий. И на это — с демагогической точки зрения (ведь демагогия далеко не последнее из искусств!) — нечего было бы возразить, если бы за подобным учением для профанов стояли на самом деле достойные жрецы. Однако всю эту критику оправдывает в лучшем случае лишь искренность самих демагогов.

Еврей — не отец, а сын либерализма, ведь он начисто лишен какой бы то ни было — доброй ли, злой ли творческой роли, которую он мог бы сыграть в германской жизни. Чтобы стать опасным, заразительным, разрушительным, ему для начала потребовалось вжиться в свой новый образ, образ цивилизованного еврея. Условия для него были созданы либерализмом, декларировавшим полную независимость духа, а значит, исчезнуть они смогут только после полного банкротства либерализма. Любые атаки на цивилизованного еврея, предпринимаемые из либерального лагеря, обречены на неудачу, ведь даже при самых благоприятных обстоятельствах их значение не выходит за рамки внешней дезинфекции. А область распространения либерализма гораздо шире, чем принято думать. Неслучайно итальянский фашизм вполне мирно уживается с цивилизованным евреем, ибо фашизм представляет собой не что иное, как позднее состояние либерализма, его упрощенную и урезанную форму, как бы брутальную стенограмму либеральной конституции, на современный вкус чрезмерно льстивой, напыщенной и педантичной. Фашизм подходит для Германии столь же мало, сколь и большевизм, они соблазняют, но не дают удовлетворения, и мы хотели бы надеяться, что эта страна сумеет найти более серьезное решение.

Основанием для этой надежды немцу служит воля к гештальту, хотя и разрозненные, но более сильные принципы морфологического мышления, которые несовместимы либерализмом как огонь и вода. Речь идет о новом умении видеть глубочайший гештальт, характер вещей, каковое, конечно, требует долгих упражнений, но зато постигает самую суть, схватывая своеобразие, а не пустые абстракции. И хотя тем, кто стоит на этой позиции, на новой германской позиции в ее чистом виде, до цивилизованного еврея нет никакого дела, однако в его лице они неизбежно получат противника, потому что будут нести прямую угрозу для его существования. Ведь, в конце концов, воля немца — это воля к гештальту Германского рейха как силы, питаемой из своих собственных корней. Где пролегают настоящие наши границы, что такое настоящая немецкая литература, история, немецкая наука и психология что значит для нас война, труд, мечты, искусство — вот что мы должны осмыслить и научиться использовать; и здесь таится единственная и главная опасность для цивилизованного еврея. Ибо все это подтверждает первый германский принцип, который еврей всегда стремится отрицать, а именно, что существует Отечество, называемое Германией. Одно из очевидных следствий этого принципа — то, что еврей существует. Но вся изощренная логика цивилизованного еврея служит как раз эффективным орудием доказательства обратного, а именно, что еврея, собственно, вовсе не существует; и эта мысль проводится в каждой серьезной еврейской теории. Осознание и осуществление своеобразного германского гештальта исключает гештальт еврея четко и однозначно, подобно тому, как на спокойной глади чистой воды хорошо видны масляные пятна. И все же в тот самый момент, когда вскрывается вся внутренняя логика еврея как уникальной и своеобразной силы, его вирус перестает быть опасным для немца. Самое действенное оружие против мастера перевоплощений — увидеть его подлинное лицо.

Цивилизованный еврей в массе своей все еще судорожно цепляется за либерализм, которому он — скажем прямо — обязан всем. Правда, его диалектика, эта бесконечная болтовня на фельетонных страницах цивилизации, порядком поизносилась и начинает раздражать даже самых безобидных и невзыскательных читателей. Одной из предпоследних попыток удержать свою позицию, скорее всего, станет участие еврея в подготовке легитимистской реставрации. И все же по мере того, как германская воля будет обретать четкость и гештальт, еврею будет все труднее тешить себя иллюзией, будто он сможет быть немцем в Германии. Он окажется перед последней альтернативой: либо быть в Германии евреем, либо не быть2.

Примечания:

  1. Фридрих Юлиус Шталь (1802-1892) — немецкий юрист и политик, в 1819 г. перешел из иудаизма в евангелическую веру. В двухтомной «Философии права» (1830-1837) Шталь попытался соединить подход исторической школы права с христианским мировоззрением. Критический отзыв о Штале у Карла Шмитта см.: Шмитт К., Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса. Смысл и фиаско одного политического символа, пер. с нем. Д. В. Кузницына, СПб.: Владимир Даль, 2006, с. 216 сл.
  2. Эта формулировка отсылает к известному памфлету Р. Вагнера Еврейство в музыке (1850-1851) (рус. пер.: Вагнер Р., Еврейство в музыке, изд. С. Е. Грозмани, С.-Петербург, 1908), где Вагнер писал: «Стать вместе с нами человеком значит для еврея в первую очередь: перестать быть евреем». Однако Юнгер сознательно выдвигает противоположное требование: еврей должен признать свой иудаизм. Ср. «Заключительное слово к одной статье».

*

«Über Nationalismus und Judenfrage», Süddeutsche Monatshefte, München, 27. Jg., H. 12, September 1930, S. 843-845.

Поделись с друзьями!

Comments are closed.