Язык

Эрнст Юнгер

Война и техника

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

Война и техника

Из фотоальбома Лик мировой войны (1930)

Следовало ожидать, что средства и методы ведения войны в технический век претерпят стремительную и фундаментальную трансформацию, каковой не знала ни одна предшествующая эпоха. И события великой войны только подтвердили правоту догадок о влиянии техники. Сколько раз в ходе войны приходилось изумляться той скорости, с которой происходили изменения. И все же в них имелось некое постоянство, так что скорее оправдано говорить о некоем развитии, нежели о резкой перемене.

На войне, как и в любой другой сфере человеческой деятельности, переплетаются консервативные и революционные течения. Считается, что поле брани остается за тем, кто владеет секретным оружием, а потому армия победителя еще долго после окончания войны хвалится тайным рецептом успеха. С другой стороны, нет ничего более опасного, чем эксперимент во время войны. Ведь поступь судьбы чувствуется здесь намного сильнее, и каждый ее шаг отзывается гулким эхом. А поэтому к любому нововведению, которое родилось в теории и не прошло испытаний, относятся с опаской.

Новые средства и формы, как правило, не сразу оказываются такими эффективными, как хотелось бы создателям военных утопий (а их было немало и до и после Мировой войны). Новое оружие и новые виды боя меняют характер войны постепенно.

Кроме того, война относится к числу чрезвычайных событий, а вооруженные противостояния образуют короткие эпизоды между длительными периодами мира. И хотя в это время продолжают вооружаться, проводить учения, однако без поддержки со стороны опыта который приобретают только на поле брани, настоящего прогресса армии быть не может. Боевой опыт представляет собой тот капитал, за счет которого живет солдат в мирные времена. Ценность этого капитала уменьшается по мере того, как война уходит все дальше в прошлое. Глубочайшие переживания воина забываются очень скоро, и достаточно тридцати лет мира, чтобы войну окружал ореол чего-то легендарного и фантастического.

Но вместе с тем идет постоянное наращивание вооружений. Ведь война — не просто некое состояние, подчиненное собственной логике, а другая сторона жизни. Подобно тому, как война выражает не какую-то часть жизни, а всю жизнь в ее полноте, так и сама жизнь имеет воинственную природу. Война связана с миром пуповиной, по которой ей непрерывно поступает питание: в зависимости от времени меняется и военный потенциал.

Правда, новые боевые средства начинают применяться на практике с некоторой задержкой. Так, изобретение пороха отделяет от применения огнестрельного оружия определенный промежуток времени. То же самое можно сказать о силе пара и появлении первых военных кораблей с паровым двигателем. Отставание одних народов от других измеряется лишь несколькими годами, а то и месяцами, но это порой дает серьезный перевес в силе.

Капитал в виде военного опыта, которым Германия располагала накануне мировой войны, создавался главным образом в годы Франко-прусской войны. Тот победоносный дух выразился в огромном и вполне оправданном доверии к ударной силе — в концепциях стрелкового боя, мобильности артиллерии, кавалерийской атаки.

С другой стороны, грандиозный технический прогресс позволил значительно усовершенствовать оружие. Значительное превосходство огня над движением показали два события. Они произошли на окраинах цивилизованного мира, но помогли представить, каким может быть грядущее военное столкновение между двумя современными европейскими армиями. Так, в ходе Англо-бурской войны уже обозначились первые следы разложения массовых армий и наметилась нещадная эксплуатация местности. Отдаленные, не видные глазу позиции, по которым отрабатывает артиллерия, начали превращаться в монотонный и опасный ландшафт, чей характер удачно обозначили выражением «обезлюдившая земля».

Следствия наращивания огневой мощи еще заметнее проявились в Русско-японской войне. На полях Маньчжурии можно было в мельчайших деталях наблюдать картину позиционной войны. Ее особенность заключалась в том, что противники за счет достижения максимума огня фактически утрачивали способность к передвижениям.

Эта диспропорция между новыми возможностями оружия и ослабленным принципом движения в полной мере раскрывается в годы мировой войны. В ней можно выделить три больших периода. В первом тщетно стремятся устранить диспропорцию с помощью движения старого стиля. Второй стоит под знаком абсолютного господства огня. В третьем намечаются попытки ускорить движение новыми методами. Три этих периода не идут хронологически друг за другом, а скорее наслаивается друг на друга.

Так, маневренная война — в полном соответствии с представлениями военачальников накануне войны определяет собой всю кампанию. В зависимости от силы сопротивления на отдельных участках, фронт то смещается далеко вперед, то остается на месте. В России, на Балканах и даже в Италии позиционная война оказывается всего лишь паузой, после которой — если сил достаточно — начинается новый наступательный марш, Там же, где война ведется с применением всех средств техники большого стиля, — то есть на западном фронте — события развиваются в соответствии со строгой логикой, так что одна фаза войны закономерно сменяет другую.

Но на смену традиционной маневренной войне быстро приходит стабилизация фронтов. Во Фландрии огонь пулеметов выкашивает лучшие полки новобранцев, а старые кадровые части после очередной неудачной попытки прорваться на несколько километров вперед еще глубже зарываются в землю. Вот тут-то и становится ясно, что инертность войск, скованность движения проистекает не из слабой воли, а из ограниченности средств. Ведь это проклятье тяготеет не только над германскими войсками — ни порыв французов, ни хладнокровие англичан не способны больше преодолеть зоны плотного смертоносного огня.

Так начинается настоящая позиционная война. Невыносимая, придавливающая к земле тяжесть войны становится почти осязаемой в оперативных сводках, где из года в год повторяются имена одних и тех же населенных пунктов, перелесков и рек. Они знаменуют собой новую пропорцию: преимущество уменьшается по мере того, как увеличиваются потери. Сила тяжести огневой зоны становится столь громадной, что последние усилия великих империй растрачиваются на завоевание еще одного опустошенного клочка земли, выжженного участка леса и уничтоженной деревни.

Живые силы великих армий еще не израсходованы до конца; более того, на фронт отправляются все новые части, и вот они-то и уравновешивают давление. Стрелкой на этих весах служит нейтральная зона, узкая полоска земли, зачастую не шире ста метров, но почти непреодолимая. И если одетым в камуфляжную форму солдатам — после тщательнейшей и противоречащей любой экономической логике подготовки — удается все же совершить прорыв, перед ними расстилается бескрайнее враждебное пространство — вязкая, непроходимая среда, где каждый шаг совершается с таким трудом, будто к ногам привязан свинцовый груз. И уже через несколько часов (самое позднее через несколько дней) их взгляд опять упирается в огражденную колючей проволокой полоску земли — колебание стрелки весов становится все незаметнее, пока чаши весов окончательно не застывают на месте.

Роль гирь в этом сравнении играет военная техника, которую производят в огромных объемах индустриальные государства. Вся стратегия теперь сводится к одной простой задаче — задавить противника, если уж его нельзя одолеть на поле боя. Так рождается картина технического сражения военной техники. Однако развертывание военной энергии, каким бы оно ни было грандиозным, способно обеспечить лишь технический успех. Усиление огня приобретает в этих сражениях прежде невиданные масштабы. Артиллерия раздувается до невообразимых пределов. Растет численность и калибр артиллерии, причем ее эффективность увеличивается не только за счет большего расхода боеприпасов, но и за счет того, что стрельба ведется по немногим известным елям. Так появляются новые понятия заградительного огня, огня на уничтожение, ураганного огня. Использование газов делает огонь еще более плотным, поскольку он проникает даже в мертвое пространство, недоступное для свинца. В той же степени увеличивается и эффективность огня пехоты. Она достигает серьезного артиллерийского эффекта за счет ручных гранат, пехотных орудий, минометов, гранатометов. Отряды пехоты вооружаются легкими пулеметами, а позднее и пистолетами-пулеметами. В результате третий основной род войск, кавалерия — классическое оружие наступления и преследования, — утрачивает свое значение. В лучшем случае ей отводятся второстепенные роли. Многочисленные кавалерийские офицеры переходят в летные части — и один этот факт говорит о том, что потребность в движении удовлетворяется посредством новых, соразмерных эпохи средств.

Прошло немало времени, пока не осознали всей тщетности арифметических упражнений с единицами военной техники. Дорогостоящий технический потенциал наращивали с 1915 по 1917 год. Вся работа промышленности сводилась к усилению огневой мощи. Правда, в этот период степень подвижности зависит от степени огня. Войска идут в атаку как бы под защитой огневого шлема. Шаг влево, шаг вправо — и ты раздавлен толщей стихии, как водолаз без скафандра. Любые попытки тягаться со стихией кончаются катастрофой. Так, наступление войск генерала Нивеля1, желавшего передвижений любой ценой, поставило французскую армию на грань гибели. Итог великих сражений под Верденом, на Сомме и во Фландрии — прорыв на небольших участках, выпрямление фронта, купленное ценой бесчисленных жертв. Движение ищет все более близких целей — периодически бои вспыхивают за окраины деревень, участки траншей и отдельные перелески. Огонь воздействует на сражающиеся стороны наподобие хлороформа. Ведь характерная особенность огня в том, что он поддерживает скорее оборону, чем атаку. Всего лишь несколько пулеметов позволяют горстке защитников удерживать позиции, одну за другой срывая атаки противника, подкрепленные мощной артподготовкой.

Так, после очередной неудачной попытки прорваться сквозь огневой вал, рождается непривычный образ монотонного сражения, в котором из двух основных стихий битвы остался лишь огонь. Армия отказывается от наступления, а значит, остается «выбивать противника из укреплений». Этой задаче и подчинены разнообразные технические средства. Пехота оказывается тогда чем-то вроде исполнительного органа артиллерии. В заявлениях военачальников заметна утрата веры в возможность выиграть войну за счет превосходства в стратегии. Ей на смену приходят попытки придать растянувшейся войне хоть какую-то систему. Теперь приказы звучат иначе: «выстоять», «продержаться», «измотать противника», «подавить волю к сопротивлению» — все для того, чтобы довести противника до предела физических и моральных возможностей.

В момент действия бывает трудно ухватить какую-то мысль, но по окончании всех событий она приходит как бы сама собой. Так вот, сегодня кажется прямо-таки абсурдным, что военная воля использовала весь свой гигантский технический арсенал лишь для усиления огневой мощи, тогда как маневренная война питалась исключительно примитивной энергией, мышечной силой людей и лошадей. Правда, это касается не всех стихий, которыми стремится овладеть человек. Так, воздушное пространство покоряют вооруженные машины, способные достичь вражеских городов за считанные часы. Но сами по себе они, несмотря на всю свою многочисленность, не способны изменить характер войны.

С их помощью можно вести наблюдения, совершать налеты и производить значительные разрушения — однако они имеют исключительно тактическую ценность, коль скоро воздушная стратегия еще нс родилась. Если бы получилось преодолеть силу тяжести и переместить войну в воздушное пространство! А пока что авианалеты не способны принудить противника к миру.

Движение по водной стихии тоже давно происходит с помощью машин. И если большой флот долгое время стоит на базе, хочется спросить: не должен ли он сняться с якоря? Его движение — вопрос воли, а не возможностей. А потому стоящий на якоре флот — это в значительной степени вопрос воинской морали, для которой проступок против воли равнозначен проступку против духа.

То обстоятельство, что движущаяся боевая машина появляется на суше (то есть в древнейшей стихии борьбы) сравнительно поздно, коренится в заблуждении, свойственном самой человеческой природе. Ошибочное мнение, будто за счет усиления огня можно подавить столь же усиленные огневые точки, прямо соответствует заблуждению деловых людей, рассчитывающих на успех исключительно в поле ценовой конкуренции.

Когда цены упираются в потолок, конкуренция переходит в плоскость борьбы за качество. Продолжая сравнение: когда усиление огня достигло предела своих возможностей, нужно было изобретать машины для производства движения. Человеческий ум какое-то время назад изобрел и такие не зависящие от рельс машины — оставалось придать им специфическую боевую форму.

Ничего нового под солнцем — когда первые танки шли в бой, казалось, нечто подобное за всю историю войн совершалось уже много-много раз. Попытку опрокинуть надежные, прошедшие проверку временем части с помощью новых средств (будь то с помощью конницы, боевых колесниц, слонов, клиновидных колонн) в эпоху машин повторяют танковые соединения. Законы стратегии, которые являются как бы военными формами созерцания a priori, не меняются, но воля стремится применить эти законы с помощью новой, сообразной времени исполнительной власти. Поэтому момент, когда перед немецкими позициями на Сомме появляются первые танки, можно считать историческим моментом огромной важности. И хотя эти машины похожи на детские игрушки, что ломаются при первом же прикосновении, однако история знает немало изобретений такого рода.

Впрочем, танки тоже не смогли стать эффективным оружием, которое бы решило исход войны. Но конкурентная борьба между человеческой и машинной силой уже началась, и выносливая машина постепенно начала одерживать верх.

Танкам была отведена очень узкая задача. Танк — опять-таки лишь одно из боевых средств в техническом пространстве. Не он определяет законы, по которым ведется война. Он является выражением новой технической эпохи, подобно тому, как сама машина не просто отмечает начало новой эпохи духа, а репрезентирует ее сущность. Поэтому танк не просто меняет картину технического сражения: его феномен вообще впервые становится возможен лишь в рамках новой картины. Каким образом эта рамка задается действительностью нового мышления, описать так же непросто, как и объяснить возникновение современного феномена большого города. Сражение нс только предполагает машину как свою Неотъемлемую часть, но и само пронизано духом, создавшим машины. В частности, этот дух находит свое выражение в создании штурмовых групп, этом причудливом произведении человеческой воли к атаке. А венчает его большое наступление германских войск весной 1918 года, замечательное не столько своим масштабом, сколько безжалостной точностью, с какой применяются новые средства: ввод моторизованных частей, с одной стороны, и абстрактная воля полководца — с другой.

Под таким углом зрения мировая война представляется одним гигантским осколком, на котором запечатлены усилия всех великих индустриальных держав. Его фрагментарный характер заключается в том, что техника, разрушив традиционные формы войны, наметила новый образ войны, но так и не смогла воплотить его в жизнь. Мировая война стала точным отражением нашей жизни, ибо стоящий за техникой дух тоже разрушил старые связи и, занявшись построением нового самобытного порядка, до сих пор остается в стадии эксперимента.

Примечания:

  1. Робер Жорж Нивель (1838-1924) — французский генерал, главнокомандующий французской армией с декабря 1916 г. Он разработал план разгрома немецких войск посредством массированного наступления французской армии весной 1917 года в районе выступа Аррас-Суассон-Реймс. Однако план не был реализован, поскольку немецкое командование узнало о нем заранее и успело укрепить свои позиции. Большие потери французской армии привели к мятежам.

*

«Krieg und Technik», Das Antlitz des Weltkrieges. Fronterlebnisse deutscher Soldaten, hrsg. von Ernst Jünger, Berlin: Neufeld & Henius, [1930], S. 222-237.

Поделись с друзьями!

Comments are closed.