Язык

Эрнст Юнгер

Наша боевая позиция

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

Наша боевая позиция (5 июня 1927 года)

Господин Бехер1, коммунист по своим политическим убеждениям, но с симпатичными для меня милитарист­скими наклонностями, в одной своей недавней статье, специально посвященной нашему кругу, доказывает, что буржуазия на поздней стадии своей эволюции может принимать две якобы противоположные формы — форму изощреннейшего духовного декаданса и беспощадной, кровавой жестокости. Выражением последней, по его мнению, является «новый национализм», который скрывается под маской военной решимости и рас­сматривает борьбу как нечто «самоценное». Автор считает его более опасным, нежели широкие, патриотиче­ски настроенные массы, поскольку он выбросил за борт балласт вильгельмовской эры ради ускорения темпа движения. Тем не менее, даже «новый национализм» изображается как последний, отчаянный жест сопро­тивления буржуазной идеологии маршу пролетариата, который имеет как идеальное, так и материальное пре­имущество.

Приписанный нам атрибут «жестокости», то есть воли к борьбе всеми доступными средствами за исключением либералистской фразеологии, мы с удовольствием принимаем, поскольку он действительно точно схватывает суть нашей позиции. Г-на Бехера мы знаем как автора книги Левизит2 которая была изъята из продажи сразу же после выхода в свет. В ней с большой любовью и знанием дела изображается победа некоей красной армии в газовой войне. По прочтении у нас сложилась уверенность, что различия между нами во взглядах и ценностных установках не так-то уж и велики, необ­ходимость идеи мы безусловно предпочитаем комплексам современной гуманности и этосу комфорта. Одна­ко критика нашей позиции по отношению к классовой борьбе кажется нам гораздо менее удачной. Мы, конечно, понимаем, что г-н Бехер не может рассматривать нас иначе, как представителей буржуазного миросозерца­ния. В рамках идеологии, где классовой борьбе отведена центральная роль, категории «буржуазный» и «проле­тарский» a priori присутствуют в каждой возможной оценке, определяя, что хорошо и что плохо, и раскалывая мир на две половины — марксистскую и капитали­стическую. Националистическое движение — не про­летарское, следовательно, оно имеет буржуазную природу.

Но мы свободны от таких схем, для нас классовое государство XIX столетия значит не больше, чем государство династическое. Время ставит перед нами другие задачи, отличающиеся от проблем исторического мате­риализма, значение которого для жизни состояло не в осуществлении социальных программ, а в определении нового вектора для разного рода энергий и напряжении воли к власти. Если движение исчерпало себя, эксплуа­тируя одну и ту же идею и выдавая за откровение давно известное, то любые громкие слова будут уже не патронами, а всего лишь стреляными гильзами, терминами из историко-философского словаря. Им на смену приходят новые ценности, и вера в них подразумевает людей нового поколения и новые формы организации. Вот по этой-то причине любой человек с чувством соб­ственного достоинства, который еще го лет назад примкнул бы к марксистам, сегодня оказывается внутренне ему чуждым.

Поэтому нам, людям, прошедшим войну и пережившим радикальную переоценку ценностей, внезапно проснувшаяся вера в узы крови, почвы и судьбы пред­ставляется сегодня более убедительной, осмысленной и необходимой, чем любой иной вид общности, и особенно той, что зиждется на логической стройности и убе­дительности экономической теории. А стало быть, для нас совершенно неважно, что большинство наших лидеров — в терминологии классовой борьбы — происходит из буржуазного лагеря. Да, мы признаем этот «отягчаю­щий» факт: в наших рядах действительно много пред­ставителей офицерского корпуса. Хотя в свое оправдание скажем, что еще до войны добропорядочные граждане оборонялись от нападок, называя себя «честными бюргерами» («gut bürgerlich») и тем самым в известной степени демонстрируя классовое сознание; а либерально настроенная интеллигенция заговорила о «мещанстве» в ироническом смысле вообще лет сто назад, противопоставив ему достижения прогресса, свободного духа и свободной прессы. Правда, в рядах нацио­налистов есть немало рабочих лидеров и даже бывшие марксисты — те самые «ренегаты классовой борьбы», как их окрестила марксистская пресса.

Нет ничего удивительного в том, что в этом кругу сформировались определенные взгляды на труд и рабочих, довольно далекие от идеологии классовой борьбы. Было бы в высшей степени странно, если бы принципи­ально иное чувство жизни не открыло нам совершенно новый взгляд на социальные отношения. Основопола­гающее различие между марксизмом и национализмом состоит в том, что первый считает решающим фактором общность духа, а второй — общность крови. Поэтому нация, само существование которой марксизм отрицает, имеет для национализма высшее метафизическое значение, определяющее остальные ценности, в том числе и ценность труда. Здесь нас интересуют вовсе не заработная плата и прибыль — два столпа морального мира классовой борьбы, — а исключительно его значение для нации как превосходящего целого, которое важнее суммы своих частей. Экономика — не механический результат, а органический элемент национальной жизни. Труд — тоже выражение нации, а рабочий — один из ее членов. Любая попытка вырвать рабочего из этих живых связей, подводя его под пустые категории «челове­чества» или интернациональных интересов, — государ­ственная измена интеллекта по отношению к крови3. Смысл труда состоит не в том, чтобы создавать прибыль и формировать заработную плату, а творить ценности во имя нации, без которых она не могла бы развернуться во всем богатстве своих проявлений. Поэтому труд всегда обращен вовне, обладает некой военной ценностью, каждое касание машины равносильно выстрелу в противника, а каждый рабочий день — армейскому марш-броску.

Я утверждаю: только такое понимание труда может вызволить нас из той крайне затруднительной ситуации, в которой мы оказались. Полагать необходимое — таков наш нравственный постулат. Лишь так можно улучшить положение каждого отдельно взятого человека. Ибо учение об интернационале еще не помогло сэкономить ни единого пфеннига, ни на грамм облегчить ту дань, что мы, как нация, вынуждены платить других нациям. Только такой взгляд на труд как на нравственное деяние, а не механический результат, оцениваемый по принципам тейлоровской системы4 и имеющий точный денежный эквивалент, дает рабочему то, что важнее всякого повышения зарплаты, дает ему ощущение достоинства созидающего человека, чего в марксистско-капиталистическом мире нет и в помине. Ибо никакое повышение зарплаты не способно изменить ситуацию наемного рабства: бесчестье остается бесчестьем, сколько бы за него ни платили. Не заработная плата, а только глубокое понимание смысла работы может преодолеть механический дух нашей эпохи, гнетущий всякого творческого человека. Потому нелогично ожидать от наемного работника, что он будет жертвовать собой ради великих идей, которые созданы лишь для свободных и сынов свободных людей. Когда рабочему отводится роль своего рода машины, наделенной всеобщими правами человека, а его труд означает для кого-то не более чем расходную статью, которую к тому же все время стремятся урезать, то очень скоро зеркальное отражение такой установки появляется и в душе масс. Отсюда неизбежно вытекают всеобщая ожесточенная борьба за прибыль и уничтожение всех действительных ценностей. Тогда Отечество кажется лишь выдумкой эксплуататоров, а все государственные институты превращаются в средства для принуждения, поскольку в мире, где деньги представляют собой главенствующую идею, все ценности неизбежно становятся продажными, вся власть — подкупной, а значит, создается богатая почва для разлагающей деятельности.

Этот процесс не способен остановить ни капитализм, ни марксизм, поскольку и тот, и другой связаны с ним тысячью нитей. Остановить его может лишь новая, глубокая оценка жизни и подчинение измеряющего рассудка глубокому чувству. Эта борьба — задача национализма, он один может попробовать вырвать экономику из лап собственнических интересов и подчинить ее нации. Если попытка удастся, уменьшится и материальный гнет. Но говорить об этом как о цели, прибегая к пропагандистским приемам, значит опускаться до уровня демагогии и партийных склок, то есть быть не свободными людьми, а угнетенными, рабами, неспособными с во­одушевлением и самоотдачей биться за идею. Сила идей в том, что они требуют принести себя в жертву, не суля повышения заработной платы.

А потому, г-н Бехер, я не верю, что коммунизм может нас спасти. Ибо коммунизм — не что иное, как наследие позднего либерализма, конечное и примитивное следствие из чисто рассудочного мировоззрения. Если даже и случится пролетариату победить в нашей стране (а либерализм, верный своей двойственной природе, будет ему не столько мешать, сколько всеми силами помогать), то к власти придет именно та часть массы, которая обладает наиболее ярко выраженными собственническими инстинктами. Мы совершим несправедливость по отношению к лучшей части рабочих, обладающих сильной волей и жаждущих образования, если распахнем перед ними двери пыльных кабинетов, этих паноптикумов ма­териализма, где от живого присутствия духа не осталось и следа! Нет, вместо того, чтобы тешить академическое самолюбие его духовных отцов, доводя до последнего предела насилие над жизнью, мы лучше задумаемся о том, как укрепить наши кровно-родственные узы. Удачных моментов выпадает немало — ведь не одна только экономическая программа обнаруживает бесплодие немецкого коммунизма.

Итак, ни численностью отрядов, ни популярностью коммунистической идеи не поколебать нашей веры в то, что мы сражались на оставленном посту. Авангард на­ционализма оторвался от главных сил, однако мы знаем: настанет день, когда наша позиция окажется единственно верной.

Примечания:

  1. Йоханнес Р. Бехер (1891-1958) — немецкий писатель-экспрессионист, с 1919 г. активный член КПГ. Его резкая критика буржуазного мира и надежда на «пришествие новой человеческой расы» удивительно напоминают радикальные взгляды Юнгера 1920-х гг. Оба автора проявляли взаимный интерес друг к другу, однако их встреча так и не состоялась.
  2. Фантастический роман Бехера Левизит, или Единственно справедливая война увидел свет в январе 1926 г. В нем описывается, как коммунистические рабочие Германии и Америки противостоят угрозе газовой войны.
  3. Ср.: «Лучший ответ на измену, которую дух совершает по отношению к жизни, — это измена духа по отношению к „духу“; и участие в этой подрывной работе входит в число возвышенных и жестоких наслаждений нашего времени» (Юнгер Э., Рабочий, с. 97).
  4. Имеется в виду метод рационализации труда, разработанный американским инженером Фредериком У. Тейлором (1865-1915).

«Unsere Kampfstellung», Arminius. Kampfschrift für deutsche Nationalisten, Berlin, 8. Jg., № 23 vom 5. Juni 1927, S. 8-10.

Поделись с друзьями!

Comments are closed.