Язык

Эрнст Юнгер

Заключительное слово к одной статье

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

Заключительное слово к одной статье (1930)

1

В сентябре прошлого года я имел случай высказаться по некоторым принципиальным вопросам в одном из центральных органов столичной демократии, журнале Das Tagebuch. Речь идет о довольно однозначной статье «„Национализм“ и национализм», вызвавшей оживленную полемику как в левой, так и в правой прессе.

Я посчитал уместным развить некоторые положения этой статьи, не намереваясь, впрочем, опускаться до комментариев. К счастью, для меня не существует такой инстанции, перед которой было бы необходимо оправдываться. Полемика — тоже не мой конек; я предпочитаю следовать поговорке: «Делай дело, и твои враги умолкнут».

Меня крайне занимает один важный вопрос: каковы те своеобразные условия, в которых современные немцы осуществляют свою работу? Чтобы следить за причудливым развитием идеи, конечно, мало иметь «твердые убеждения», догматическое сознание и лояльность политическому союзу. Чего, по моему мнению, недостает пропагандистам крови и расы, так это именно крови, того «особого сока»1, который вовсе не есть идеал, но то, за счет чего вообще возникают и существуют любые идеалы. Сегодня от нас требуется молчаливое согласие с тем, что разумеется само собой. На этом само-собой разумеющимся и основывается немецкая стратегия, законы которой остаются неизменными. Она нацелена на вечную утопию рейха; основание и гибель земных империй — лишь отрезки на этом длинном пути. В рамках этой стратегии (битвы и коронации, революции и конституции лишь суть проявления на поверхности видимого мира глубоких метафизических операций) каждому немцу отведена своя роль, потому что направление, в котором идет жизнь, задано до всякого сознания.

Кто ощущает свою внутреннюю связь с рейхом, для того тактические мероприятия — не вопрос убеждений и образа мысли, а вопрос целесообразности. Но нет ничего печальнее вынюхивания идеологической крамолы и нечувствительности к самому существенному.

2

Поводом к написанию той статьи стали аресты в связи с громкими терактами, которые коснулись, в частности, людей из моего ближайшего окружения. (Примечание для прокурора: разумеется, я имею в виду не теракты, а аресты.) У меня никогда не было недостатка в предложениях о публикации в демократических печатных органах; и в тот момент я счел целесообразным воспользоваться представившейся возможностью. Я знал, что могу себя скомпрометировать; но это был как раз тот случай, когда совсем не боишься этого сделать.

В поведении национальной общественности не было ничего неожиданного; за последние годы мы уже привыкли к такой реакции. Стоит только какому-нибудь государственному вентилю безопасности выйти из строя, стоит только либерализму в очередной раз затрубить о разоружении, как тут же в так называемой национальной прессе поднимается волна смехотворного негодования. Довериться этим людям — все равно что пойти в атаку с ротой болтливых трусов: когда откроют огонь, окажешься один в чистом поле лицом к лицу с противником. Смелости у них хватает лишь на мелочную и продажную демагогию, а когда дело доходит до дела, они первыми уверяют всех в своей невиновности А в этом случае не нужно было даже проявлять смелости, поскольку лица, арестованные в связи с терактами пользовались неявной поддержкой широких кругов народа. Объявить о своих тайных симпатиях во всеуслышание, решительно заявить о лжи, в которой нам приходится жить, обнаружить подлинную страсть — вот задачи первостепенной важности, но решить их не помогут ни предвыборные махинации, ни внутриполитическая грызня; для их реализации нужны совсем другие таланты. Сегодня мы продолжаем войну, мы — солдаты на линии фронта, только нам не хватает сил распознать, какие участки самые опасные и самые важные. Здесь были затронуты вопросы права, которое находится вне существующего закона — но значит ли это, что цели можно достичь, оставаясь внутри законного пространства? Теракты имели место в провинции, но мы упустили возможность заявить об их значении в прессе, в рядах национального движения, на судебном процессе. Они должны были стать серьезным уроком для всего народа, показав отношение существующего государства к германской революции. Дело Дрейфуса и панамские скандалы Ноябрьской республики2 умножаются с невероятной скоростью, а потому пора начинать точить нож на шлифовальном круге возмущения. Противник дает нам для этого массу поводов!

Но что же это за люди, эти пустышки, что понимают свои голоса после всех описанных событий? Они ежедневно мечтают о том, как бы расшатать государство, а их сердца трепещут от радости при виде того, как из стен ратуши вылетают один-два кирпича. Литераторы, грезящие о героической борьбе между богами и гигантами и чувствующие себя оскорбленными, когда какой-нибудь мелкий анархист из Итценхоэ взрывает бомбу. Революционеры, для которых полицейский запрет является чем-то принципиально важным, поскольку дает им минимальный прожиточный минимум. Боже мой! Что же будет, когда метла действительно начнет мести! Неужели, пустятся в рассуждения о потере гражданских прав?

Нет, видя все это, я не могу устоять перед соблазном скомпрометировать себя в этих кругах!

3

Совершив «поворот к анархии», я отмежевался от нынешних консерваторов, которые по сути представляют собой тайных либералов. Была бы на то Божья воля, сегодня была бы и серьезная консервативная позиция, ибо только благодаря ей возможна плодотворная дискуссия с серьезными противниками. Но кому захочется связываться с духом эпохи, который упивается сознанием собственной важности лишь потому, что его разливают в старые меха?

В своей статье я использовал формулировки, окончательно сложившиеся в 1927 году. Сначала я опробовал их в узком кругу единомышленников, иногда ощущая себя кем-то вроде минера, перед которым в проделанной взрывом бреши неожиданно возникает закопченное лицо товарища. Я всегда верил и продолжаю верить сейчас, что искать и находить людей гораздо важнее, чем основывать союзы. Передо мной — стопки писем этого года, нашпигованные тем, что мы тогда называли «нигилизмом» и что, вероятно, завтра будем называть как-то иначе — не исключено, что и «консерватизмом», если получим от этого хоть какое-то удовольствие. Ведь хаос и порядок, вопреки распространенному мнению находятся в более тесном родстве. Свой резон есть и в частом обновлении понятийного арсенала: так легче сбить с толку людей из неприятной породы догматиков. Не могу не удержаться, чтобы не процитировать выдержки из двух этих писем.

«У нас есть творческий потенциал, мы предвкушаем плоды масштабных разрушений. Заточим свои ножи еще острее, вонзим их еще глубже, обагрим их по рукоять в крови! Мало спугнуть сов, свивших себе на руинах последних лет уютные гнезда. Нужно быть недовольным любым недовольством! Сердце ничем не обманешь, его колебания превосходят колебания даже самого точного сейсмографа. Оно чутко улавливает подземные толчки, предчувствуя поистине стихийную катастрофу человечества, насколько я себе ее могу представить. Наша задача в том, чтобы, подобно пророкам древности, проповедовать уничтожение и разрушение во имя сострадающей и жаркой любви.

Наше состояние — космическое, и в качестве такового нам и следует его понимать. Мы выросли из старых одежд; моральные, социальные и политические футляры утратили свою привлекательность. Сама Земля обращает к нам свой древний призыв, и мы с радостью откликаемся на него! Мы заклинаем старые стихии, жертвуем химией ради алхимии и взираем на высокие светила, чей неизменный ход определяет нашу жизнь. Любой моральный, политический, религиозный принцип, любая человеческая позиция, отрицающая такую связь, не имеет для нас никакой ценности, является безнравственной. Этой эпохой движет nihil, Ничто. Потому, и только поэтому, наша оценка современной ситуации нигилистична!».

А вот еще один голос:

«Я с Вами согласен в том, что мы, как представители одного поколения, сохраним честность и верность себе, лишь пройдя сквозь нигилизм, повременив с исповеданием символа веры. А потому не стоит обращать внимания на жалкую антитетику гнусной клиентуры, что исходит из демократических, интернациональных, традиционных („дух-кровь-paca“) и не знаю еще каких принципов. Не стоит опускаться до уровня мелких сошек: они умеют лишь передергивать слова противника. К чему дискуссии о необходимости войны? Оставьте эти забавы тем, кто кричит: „я за пацифизм“, „я против пацифизма!“. Ведь это чистой воды брехня! Надо выковывать собственную позицию и атаковать противника по всем фронтам, а не делать вид, будто ты с некоторыми разлагающимися фигурами все еще заодно, потому что с ними якобы можно объединиться против каких-то отдельных течений. Дело идет о войне поколений, не о тухлой партийной борьбе! Ну а поскольку в нас все еще много от старого материалистического поколения, много всего, что прячется за фасадом идеализма и христианства, то нам придется подорвать эти свои „устои“, если мы хотим сохранить самих себя!»

Без сомнения, в основании всех этих мыслей (примеры можно умножать до бесконечности) лежит стремление освободить бытие от всех устоявшихся форм и образований, чтобы вверить его глубоким и плодотворным силам — тем, что являются движущими силами катастрофы, но никак не ее жертвами. Индивидуалистам объясню это так: бывают моменты, когда знамя нужно снять с древка и спрятать на собственном теле.

4

Естественно, я ожидал и обвинений в филосемитстве. Я не готов комментировать подобного рода заявления, поскольку привык говорить на другом языке. В действительности, меня тогда сильно волновал немецкий вопрос, так что на еврейский вопрос времени у меня просто не оставалось. Я признаю разрушительные качества этой расы — но что это за разрушители, которые пасуют перед евреем? «Ты с дьяволом самим на ты, а пламени страшишься?»3 Еврей опасен для буржуазных ценностей, но для героического юношества он безопасен. Это два совершенно разных языка, у которых друг с другом нет ничего общего. Антисемиты чем-то похожи на охотников за микробами: они не успевают уничтожить одних, как на их месте уже появляются тысячи других. В конце концов, они впадают в маниакальное состояние, и за каждым кустом им начинают чудиться полчища евреев, как полчища мышей — больному белой горячкой. Но есть и другой метод лечения — шаг за шагом приближаться к большому, огненному солнцу; его светом и жаром питается героическая жизнь, но их не в состоянии вынести даже самые живучие бактерии. Пусть немец вернется в свою стихию — в ней обессилеют все чужеродные элементы, подобно рыбе, выброшенной волной на вулканический остров. Современный антисемитизм склонен переоценивать еврея, обнаруживая свою зависимость от либералистской эпохи. Правда, в стихии либерализма еврей чувствует себя вольготно; и порою кажется, что несмотря на свою подвижность и гибкость ему не так-то просто с ним расстаться. Но под территорию, где еврею удалось развернуть столь плодотворную деятельность, давно подведены мины, так что любые попытки создать привилегированное положение — будь то сионизм или беспрестанные усилия по ассимиляции языка немецкого национализма — обречены на провал. Внутрь корабля начала просачиваться вода. И все же у еврея есть только одна надежная позиция, один Соломонов храм, а именно: иудейская ортодоксия — и ее я приветствую, как приветствую всякое подлинное своеобразие народа. Без сомнения, она будет укрепляться тем больше, чем больше будет разрастаться национализм европейских народов.

Но что означает эта муравьиная работа сильно переоцененного ассимилированного еврейства либералистской эпохи? Сколько бы они ни писали книг, стремясь превратить всю Германию в одну большую библиотеку — предельно ясно, что суд над ними «свершен единым словом»4. Что уж и говорить о том, что, трудись они хоть тысячу лет, им не создать ни одной строчки в духе Гёльдерлина. Пусть они скопят в своих банках хоть все золото мира, оно все равно окажется бессильно, как только люди поймут, что булат крепче злата. Еврей, в той мере, в какой он не является евреем, есть не что иное, как актер, подражающий нашим низменным инстинктам, ведь сам он не способен иметь даже их. А потому поняв, что деятельность и решимость нашей собственной жизни неизбежно включает в себя сумму всех возможных отрицаний (как стрелка компаса всегда указывает на север), мы сможем задвинуть антисемитизм на второй план. Правда, в одной точке еврейское разложение и германское разрушение пересекаются, но здесь только внешнее сходство, поскольку еврей — лишь один из инструментов воли к саморазрушению. Похожим образом в эпоху перехода национализма в стадию империализма еврей может выступать как один из инструментов (именно инструментов) воли к власти, но в этот вопрос я не стану здесь углубляться. Я вообще не люблю касаться этой темы, поскольку любая попытка направить великий метафизический поток нашего времени в убогие каналы причинно-следственных отношений, изначально несостоятельна. Старую землю поливали разного рода жидкостями и ядами, она стала податливой и рыхлой. Близится день, когда блестящий лемех начнет вспарывать землю, достигая глубинных пластов.

5

Что же касается самого издания, где была опубликована статья, то я никогда не придавал этому особого значения. Но вот что удивительно: стоило мне дать свое согласие «Internationaler Arbeiterverlag»5 перепечатать несколько страниц из одной своей книги, как на меня тут же обрушился шквал вопросов: мол, как же такое возможно?! На этот случай у меня заготовлен простой ответ: нет ничего плохого в том, если «рабочий-интернационалист» познакомится с моими взглядами на военные темы.

В остальном газеты и журналы являются для меня чем-то вроде средства передвижения, использовать которые в современных условиях столь же естественно, как и ездить на омнибусах. Ты садишься в него, особо не задумываясь о характере пассажиров, и выходишь на нужной тебе остановке. Ничего не имеет значения, кроме собственного багажа. Когда люди ездят не на танках, а на омнибусах, вместо пороха же используют типографскую краску, когда люди, которых тебе нужно навестить, разбросаны по разным частям города, смена транспортного средства дает ряд несомненных преимуществ.

Примечания:

  1. Слова Мефистофеля в трагедии Гёте Фауст, ч. 1.
  2. Дело Дрейфуса и Панамский скандал — крупнейшие политические скандалы Третьей французской республики. В первом случае идет речь о нашумевшем судебном процессе над капитаном еврейского происхождения Альфредом Дрейфусом, который был обвинен в государственной измене. В защиту капитана Дрейфуса с открытым письмом «Я обвиняю» (1898) выступил писатель Эмиль Золя. В ответ на протест защитников дрейфусаров националист Морис Баррес опубликовал статью «Протест интеллектуалов», в которой понятие «интеллектуал» употреблялось в отрицательном смысле. Панамский скандал (1891-1893) был вызван банкротством акционерного общества, основанного Фердинандом де Лессепсом для финансирования строительства Панамского канала. В результате этих событий на смену умеренным республиканцам пришли радикальные социалисты.
  3. Слова Мефистофеля из Фауста.
  4. М. Лютер, Господь наш меч, оплот и щит (Ein feste Burg ist unser Gott):. «Будь вражьих сил земля полна, | Их ярость нас не сгубит, И не поглотит нас она, | Пока Господь нас любит. Хоть ковы сатаны | На нас обращены, | Но нам не грозен он: | Над ним уж суд свершен, I Свершен единым словом. (Лютер М., 95 тезисов, сост., вступ. ст., примем, и комм. И. Фокина, СПб.: Роза Мира, 2002, с. 118-119.)
  5. Юнгер дал свое согласие «Интернациональному рабочему издательству» на частичную перепечатку из своей военной книги 1925 г. Огонь и кровь. Cp.: Der Krieg. Das erste große Volksbuch vom Krieg, hrsg. von Kure Kläber mit einem Vorwort von Johannes R. Becher, Berlin: Internationaler Arbeiterverlag, 1929.

*

«Schlußwort zu einem Aufsatze», Widerstand. Zeitschrift für nationalrevolutionäre Politik, Berlin, 5. Jg., H. 1, Januar 1930, S. 8-13. Эта статья — реакция автора на получившее широкий резонанс эссе «„Национализм“ и национализм».

Поделись с друзьями!

Comments are closed.