Язык

Эрнст Юнгер

Национализм и современная жизнь

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

Национализм и современная жизнь (20 февраля 1927 года)

Наша эпоха лишена форм: вся жизнь готова превратиться в активную силу, и потому ей нет дела до символов. Но странным образом у нас обрел право гражданства один обычай, имеющий глубокое символическое значение. Жизненный темп в наше время нарастает от минуты к минуте, и если говорить хоть о какой-то свободе, то это не более чем свобода учеников чародея — для веры в свободу воли наш повседневный опыт просто не оставляет места. Немного места остается и для осмысления — красные дни календаря судьбы мелькают один за другим, и мало кто замечает события, последствия которых надолго вперед определят жизнь будущих поколений.

И все же потребность в осмыслении, в смысле существования дает о себе знать. Ведь чем еще, как не ею, можно объяснить тот факт, что в торжественные моменты люди вдруг останавливают бешеное движение жизни, желая как будто задать вопрос тишине, незаметной за сильными порывами ветра. И это понятно, ведь даже ход часов мы осознаем только когда остановился маятник. Так вот и мы на минуту останавливаем поезда в чистом поле, задерживаем движение маховиков на заводах и выключаем моторы автомобилей на оживленных транспортных магистралях, чтобы отдать дань мертвым, вспомнить о войне или с ликованием встретить новость о заключении мира. Остановить поворотные моменты существования, урвать от этой странной активности хотя бы минуту и посвятить ее более глубокому содержанию — вот это и есть настоящее осмысление для нашего поколения, что расточает все свои силы вовне и не ведает жертвы драгоценнее, чем энергия.

И все же человеческое существование, столь много места отводящее движению и почти не занятое осмыслением, вовсе не обязательно лишено смысла. Жизнь среди машин и горючих материалов обычно называют трезвой и бездушной, считают «играми на асфальте», а чтобы еще больше подчеркнуть ее холодную механику, говорят о жизни, отрезанной городской мостовой от естественной почвы и ее питательных соков. Наблюдая поверхностное течение наших трудовых будней, да и праздников тоже, охотно соглашаешься с таким выводом. Разве остались еще у нас настоящие воскресные дни, и разве то, как мы проводим свободное время, не говорит как раз о постоянном опасении, что движение вдруг может остановиться? Видя однообразные массы народа, уезжающего за город стройными, почти по-военному организованными колоннами, наблюдая за спортивными площадками, где люди заботятся о своих телах так же, как рабочий следит за машиной, наконец, изумляясь чуть ли не автоматическому поведению толпы в местах развлечений, которая как будто отправляет загадочный культ под бесконечную, льющуюся из динамиков музыку, нельзя не заметить, что даже отдых превратился в разновидность работы, стал игровым довеском механики, ее необходимым сопровождением1.

И все же эта жизнь не исчерпывается механикой, на поверхности тоже виден смысл, хотя уловить его, находясь на поверхности, нельзя. Нам представляется, будто мы надежно защищены, и чем сильнее геометрические формы преобладают в нашем мире, тем больше мы склонны искать в жизни какую-то цель, то есть нечто рациональное. Но сны порой тоже обнаруживают строгий логический порядок, что не мешает им все казаться островами в таинственном океане. А значит, природа проникает даже сквозь мостовую больших городов и вдыхает в работу машин и марионеток настоящую жизнь, которая выше всякой целесообразности и не подчиняется правилам математики.

Впрочем, не стоит задаваться вопросом о смысле этой жизни, ибо ее можно только пережить на собственном опыте и в лучшем случае — верить, что исполняешь ее смысл. По своей внешней форме она напоминает комариные стайки, которые поднимаются от поверхности водоемов в виде правильных колонн. Почему же тогда эти колонны, не рассыпаясь, стоят на воде, словно каменные, ведь образующие их частицы постоянно находятся в хаотичном, бессмысленном движении? Ответ может быть только таким: они держатся не за счет суммы комаров, а за счет реализованного в них высшего порядка. В математике органическое целое не равно сумме своих частей, а больше нее.

Так и в нашей жизни бессмысленные на первый взгляд вещи вовсе не лишены высшего смысла. А то чувство пустоты, которое подчас овладевает нами, в сущности, есть вовсе не страх перед трезвостью и холодностью жизни, а страх перед той неодолимой мощью, с которой она за-хватывает и поглощает индивида, смывая на своем пути все выстраиваемые личностью преграды. Жизнь эта вовсе не трезвая, напротив, она сулит опьянение. Ведь лишь в опьянении люди считают себя трезвее обычного, а спя крепким сном, думают, что бодры как никогда.

Но попробуем представить себе, что в роли стороннего наблюдателя оказались на одной из больших площадей в час, когда транспортный поток достигает своего пика. Перед нами открылась бы фантастическая картина; тысячи беспорядочно движущихся людей, оглушительные гудки автомобилей, мощный, мерцающий всевозможными цветами водопад огней — разве не напоминает нам эта картина тот комариный рой? Конечно, все в этом потоке преследуют свои мимолетные интересы, и они, суммируясь, рождают рациональные феномены экономики и транспорта. И все же этот поток как целое больше, чем сумма индивидов, он — выражение могучей жизни, которая пламенем вырывается из-под земли и горит в каждом бессознательном атоме2. Вот вечный смысл в особом пространстве и особом времени. В нашем пространстве и в нашем времени!

Величественное стремление к завоеваниям — то лучшее, что заложено в нашей расе, распахнуло перед нами множество загадочных миров. О желании выведать тайну, попасть туда, где холодная страсть обручилась с пламенной волей к жизни, красноречивее всего говорит борьба за освоение полюсов3, крайних точек Земли, что лежат в вечной мерзлоте и имеют чисто магическое значение. Только так можно понять и глубокое умиление, и жертвенность, и готовность выполнить задание. Но наибольшее удивление вызывает, конечно же, сам дух, который выражает эту готовность. Он побуждает нас раскапывать руины неведомых городов, опускать сети в глубь океанов в поисках новых существ и населять давно минувшие эпохи сказочными животными. Всюду, куда бы ни проникал наш взор, жизнь сулит приключения, а они, в сущности, есть не что иное, как зеркальное отражение собственной нашей жизни.

Но вот эта-то наша жизнь, от которой во все стороны как бы расходятся символические круги, и остается наиболее закрытой от нас областью. И все-таки ни один из волшебных городов древнего Востока не сравнится с большим городом наших дней. Да, в глубине океанов обитают диковинные существа, рыбы, освещающие себе путь разноцветными фонарями, каракатицы, выпускающие чернильные облака, но разве сравнятся они с теми органами, которыми вооружается наша жизнь? Конечно, мы удивляемся, но удивляемся недостаточно глубоко, упускаем из виду главное. Живителен не прогресс, который, как ловкий фокусник, демонстрирует нам захватывающие номера — все новое и неслыханное уже на следующий день приедается и устаревает; удивителен не темп движения, а стоящая за ним сила, которая всегда была, есть и будет. Удивительны не органы, а творящий их вечный смысл.

«Все преходящее — символ, сравненье»4 — но именно поэтому оно и достойно почитания. Нам нужно внутренне изолировать себя от чисто механических процессов современной жизни, полностью раствориться на ее поверхности. Ведь каждое мгновение этой жизни заключает в себе глубину и поверхность, становящееся и ставшее. Лишь исходя из внешних явлений мы можем постичь гештальт движущей силы, лишь в становящемся, в том, что схоласты называли natura naturans5, обнаруживается живое содержание ставшего. Лишь пережив великую войну, мы вновь обрели способность двойного видения. Такое видение отражено в картинах магического реализма, где каждая линия внешнего мира подчинена жестким математическим формулам, а сквозь их ледяную поверхность непостижимым образом проникает теплое таинственное свечение6. Мы не материалисты, мы претендуем на то, чтобы называться реалистами, потому что видеть так нас научила война. Возьмем современный линкор. Воплощение железной воли — уголь и сталь, масло, взрывчатка и электричество, команда специально обученных людей — от адмирала до кочегара, — одним словом, обслуживаемое рабочими чудо точной механики, целесообразное от начала до конца, стоимость которого исчисляется миллионами. И вот за считанные секунды оно идет ко дну, приносится в жертву ради вещей, которых нельзя достоверно знать, в которые можно только верить. Горящий линкоp тонет, но не спускает флага. Под крики «ура» он уходит в вечность, и кажется, будто сама судьба опьяняет кровь. В далеких морях его принесли в жертву отечеству, которое, возможно, уже завтра будет принадлежать истории. Крик гибнущей команды, пронзающий сердце и проникающий до глубины души, подобно молнии высвечивает пропасть между двумя мирами — пропасть, которую чувствует каждый из нас, начиная с фабричного рабочего и кончая секретаршей за пишущей машинкой. Разумеется, речь идет не о славе героя, что всегда тянет на подвиги юношей, речь идет о достоинстве человека как таковом. И пока за него ведется борьба — а она, действительно, ведется — мы не только часть ставшего, мы участвуем в становлении. Пока нас не устраивают рациональные цели, мы не перестанем хотеть обрести смысл. Принимать все это не само по себе, а как символ, быть готовым на любое приношение, на большие и малые жертвы — вот в чем достоинство человека.

А стало быть, каждый может внести посильную лепту, переняв тот обычай, о котором говорилось в начале. Одной-единственной минуты достаточно для осмысления. Среди автомобилей и световых реклам большого города, в гуще массовых собраний, в моторизованном темпе работы и удовольствий, в суете современного Вавилона каждый может внести свой посильный вклад, остановившись на минуту, подобно человеку из другого мира, по-детски изумившись и произнеся: «Да, во всем этом есть смысл, глубокий смысл, и я тоже исполняю его».

Примечания

  1. Эту мысль Юнгер будет развивать в 28-й главе Рабочего («О работе как образе жизни»): «Пространство работы не ограничено так же, как рабочий день охватывает двадцать четыре часа. Противоположность работы — не какой-то покой или досуг; напротив, в этой перспективе не существует ни одного состояния, которое бы не постигалось как работа. В качестве практического примера можно привести те способы, какими люди уже сегодня организуют свой отдых. Либо, как спорт, он носит совсем неприкрытый характер работы, либо, как развлечение, технически организованное празднество, выезд на природу, представляет собой окрашенный в игровые тона противовес внутри работы, но никак не ее противоположность. С этим связано возрастание абсурдности выходных и праздничных дней старого стиля — того календаря, который все меньше и меньше отвечает изменившемуся ритму жизни» (Юнгер Э., Рабочий, с. 153—154).
  2.  Позднее Юнгер даст определение гештальта как «целого, которое больше суммы своих частей».
  3. Речь идет о соперничестве между норвежцем Роальдом Амундсеном (1872-1928) и британцем Робертом Ф. Скоттом (1868— 1912) за первенство в покорении Южного Полюса.
  4. Цитата из трагедии И. В. Гете Фауст, ч. 1.
  5. Природа творящая (лат.)
  6. «Магико-реалистическая» перспектива предлагает такой взгляд на космос, в котором «наши повседневные явления выступают символом некой более существенной жизни». Символы — не просто знаки или указатели, но, в соответствии с греческим смыслом, части разделенного целого. Символы — видимая реальность, через которую человек получает участие в вечности, в божественной глубине, обнаруживая свой ранг в иерархии мира. Зрение, усматривающее в видимом невидимое и обнаруживающее транспарентность мира, Юнгер именует стереоскопическим. Примером магико-реалистического стиля может служить эссе Сердце искателя приключений (первая редакция — 1929 г., вторая редакция — 1938 г.): Юнгер Э., Сердце искателя приключений, пер. с нем. и послесл. А. В. Михайловского, М.: Ad Marginem, 2004.

*

«Nationalismus und modernes Leben», Arminius. Kampfschrift für deutsche Nationalisten, München, 8. Jg., № 8 vom 20. Februar 1927, S. 3-6.

Поделись с друзьями!

Comments are closed.