Язык

Эрнст Юнгер

«Национализм» и национализм

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

«Национализм» и национализм (1929)

I

Вы попросили меня вкратце обрисовать мою позицию и позицию моих товарищей в связи с событиями последних недель и месяцев 1. Мое согласие продиктовано лишь тем, что нас разделяет огромная, непреодолимая пропасть. Поэтому я отбрасываю все сомнения, отдавая себе отчет, что атаки с одной стороны и упреки с другой — просто неизбежны.

Я вовсе не собираюсь расписывать здесь преимущества национализма или, как его еще называют, нового национализма. Моя задача — отвести от него безосновательные, нелепые обвинения, кратко определив его сущность и описав условия, при которых он возник. Национализму, конечно, эти нападки не страшны, более того, он всегда рад выслушать серьезную критику в свой адрес. Из-за хаоса и отсутствия подлинных связей в обществе он оказался в той же ситуации, что и социализм, который нередко используют как вывеску для самых различных устремлений. Подлинный социализм, подлинная мягкость сердца встречается сегодня значительно реже, чем в эпоху расцвета монашеских орденов, когда обет бедности являлся первым и непременным условием, без которого была вообще невозможна никакая борьба за осуществление Царствия Небесного на земле.

Подобным же образом дело обстоит и с национализмом, каковой есть чистая и безусловная воля бороться за нацию как главную ценность, не жалея ни сил, ни средств. Предполагая, что содержание логических и этических дискуссий по поводу этой ценности всем хорошо известно, хочу сразу обратиться к политической ситуации. Сразу следует подчеркнуть, что национализм открыт для любых дискуссий. На нем сходятся важные линии исторического развития, истории духа; он готов взять на вооружение самые современные технические средства, любые стальные формы, в которые отлилось современное сознание, но он брезгливо отворачивается от избитой фразеологии показного патриотизма. Многие стараются уклониться от выпадов в свой адрес, отвечая на доводы целесообразности и комфорта (этой, так сказать, идеологии центральноевропейского транспортного бюро) выпячиванием глубоких источников национализма, того, что сегодня любят называть словом «иррациональное». Я действительно ощущаю на себе всю мощь и силу этих источников жизни, но этот метод все-таки кажется мне неэффективным. Ссылаться на иррациональное волен каждый — даже либерализм, буржуазию, западную цивилизацию, исторический материализм нельзя «объяснить», как нельзя объяснить какой-нибудь камень или атом. Обитающий в любом явлении демон обнаруживает себя на всех ступенях жизни. На сцене развернулась борьба богов и людей, а за кулисами скрывается хаос; как только дух объявит свою волю, в дело пойдет настоящее оружие. Иными словами, кто по-настоящему одержим какой-то идеей, не станет заползать в щель, заслышав на улице треск пулеметов.

Для национализма, в отличие от либерализма всех оттенков, дело не ограничивается борьбой духовным оружием. Поскольку он опирается на естественную, не на духовную общность, то и интеллекту отводится роль функции, а не субстанции. Интеллект ставится в жесткие рамки, он должен служить, а не безгранично хозяйничать. Впрочем, здесь же таится и большая опасность.

II

Отсюда становится ясно, что национализм не нуждается в какой-то идеологии в том смысле, в каком нуждается в ней, скажем, марксизм или какая-то духовная общность иного рода, живущая по основному картезианскому принципу2. Жизненные мотивы задаются обстоятельствами, и цветущая сложность бытия для жизни важнее, чем тот вид мотивации, который за этой сложностью скрывается. Чего же собственно хочет национализм? Не стану здесь подробно останавливаться на том, что национализм не имеет ничего общего ни с монархизмом, ни с консерватизмом, ни с буржуазной реакцией, ни с патриотизмом вильгельмовской эры. Таким он выглядит лишь в левых и правых газетах. Еще одно заблуждение — думать, будто националист отличается тем, что уже на завтрак съедает трех евреев; антисемитизм вовсе не является его существенной особенностью. Для тех, кто жить не может без четких формулировок, скажу: национализм, поскольку он подразумевает политическое решение, стремится к созданию национального, социального, вооруженного и авторитарного государства всех немцев.

Но все эти определения остаются пустыми словами, пока сама жизнь не наполнит их смыслом. Убежден, что национализм имеет достаточно энергии, чтобы обойтись без всяких догм, и наоборот, чтобы покончить со всеми догмами. В качестве аналогии можно привести распространение всеобщих прав человека под знаменами республики и первой империи, обручение национальной воли с современной западной цивилизацией в Италии и похожую связь с международным марксизмом, которая имеет место в России. Так ситуация глядит с националистической точки зрения; если же посмотреть с другой стороны, окажется, что самые разные идеологии вдруг открыли для себя мощные резервуары национальной энергии, отрицать которые безуспешно пытается лишь бледная и чахлая мысль. Я действительно считаю, что такое взаимопроникновение, сулящее невероятную концентрацию сил, и есть искомый философский камень, который сделает любого магистром современной политики.

Пока невозможно предугадать, когда и каким образом будет решаться эта проблема в Германии, поскольку сейчас все ее силы нейтрализуются самим характером внутренней политики. Возможно, сначала должны исчезнуть последние следы унаследованного от вильгельмовской эпохи ресентимента, которым до сих пор питается большая часть всех идеологий; возможно, сначала должны появиться новые силы, для которых потеряют всякое значение традиционные противоположности между черно-бело-красным и черно-красно-золотым. Что если бы Носке был чем-то большим, чем просто мелкобуржуазным социал-демократом? Что если бы среди нынешних генералов нашелся один энергичный политик нужного формата, не стесненный никакими традициями? А что если бы к власти пришел коммунизм и объявил бы войну западному капитализму, бросив клич фронтовой молодежи? Конечно, попытки изменить ситуацию предпринимались неоднократно. Но над всеми этими вождями тяготеет наследие прошлых времен, когда генералы были скверными политиками, а политики были скверными диктаторами. Потому-то до сих пор и не нашли философского камня, но если бы дело было только в этом! «Я б философский камень дал им, — философа недостает»3.

III

Для становящегося хаос лучше, чем форма. Вспомним момент, когда в Германии и Австрии были повергнуты наземь сразу все правительства и парламенты! И чем все закончилось? Все закончилось парламентской демократией! Красноречивое свидетельство того, что мы пережили тогда только крушение, но никак не революцию. Наши деды видели в ней осуществление своих прокисших идеалов, но платье оказалось сшито не по фигуре, модель 1848 года безнадежно устарела. Молодежь убеждена: должна свершиться новая революция.

В парламентских демократиях одно большинство сменяет другое. Эмпирический характер меняется, интеллигибельный остается. С того мгновения, когда высшая власть переходит к одному человеку, сменяются мужи. Отсюда следует, что все революционные силы внутри государства являются незримыми союзниками, даже несмотря на серьезные расхождения. И не важно, какая из них победит, — главное, эта победа создаст среду, среду опасную, в которой будет место для действия. Порядок — наш общий враг, а потому первое, что нужно сделать, — вырваться из безвоздушного пространства закона и провести череду акций, которые будут получать подпитку из резервов хаоса. Поэтому, уже чисто по тактическим соображениям, мне трудно понять вражду между нынешними националистами и коммунистами. Она лишний раз доказывает, что в обоих движениях скрывается гораздо больше буржуазных, завязанных на систему элементов, чем то представляется им самим. Так оно и есть на самом деле, ибо одно движение в его нынешнем виде стремится осуществить национально-буржуазное государство в смысле западной цивилизации, а другое имеет в виду крайнюю форму скучнейшего рационального порядка в мелкобуржуазном стиле шребергартен, своего рода перманентную «хлебную карточку». Единственный момент, действительно интересный в сегодняшнем коммунизме и вполне подходящий для Германии, — это превращение понятия пролетария из чисто экономического в героическое.

Однако подлинная воля к борьбе, подлинная ненависть готова на все, чтобы только уничтожить противника. Разрушение — вот единственное средство, которое подходит для национализма в настоящей ситуации. Первая часть его задачи имеет анархическую природу. Соответствовать ей означает приветствовать на первом отрезке пути все, что обладает разрушительным потенциалом. Не наше дело — думать о мерах, которые помогли бы ослабить внешнеполитическое давление и смягчить внутриполитические трения, не наше дело принимать участие в выборах, влиять на конференции и голосования, заниматься так называемыми «народными опросами». Не наше дело выступать с длинными тирадами по поводу всеобщего упадка политической и социальной морали, по поводу абортов, забастовок, локаутов, сокращения численности полиции и армии. Пусть мещане продолжают считать, будто может быть революция, которая одновременно поддерживает порядок — мы не из их числа. Что общего между разгулом стихии и моралью? Мы готовы ринуться в объятья стихии, ведь с ней мы уже столкнулись в аду мировой войны — столкнулись впервые после стольких лет затишья. Мы пройдем по выжженному огнеметами пути, пути, расчищенному Ничто. Кто отрицает целое, тот не может извлечь пользы из частей. Потому что мы — подлинные, истинные, заклятые враги бюргера, и его разложение забавит нас. Нет, мы не бюргеры, мы — сыны мировых и гражданских войн. И только тогда, когда этот спектакль окончательно завершится, когда закончится это бесконечное кружение на пустом месте, только тогда в полной мере развернется все, что скрывает в себе наша природа — стихия, подлинное, дикое буйство, древний язык, способность по-настоящему зачинать семенем и кровью. Только тогда впервые появится возможность для создания новых форм.

IV

В последнее время стало ясно, что позиция вроде той, что я попробовал описать, не может быть представлена организациями. В действительности так называемые революционные и национал-революционные организации нашего времени представляют собой не что иное, как один из процессов саморазложения буржуазного мира. Достаточно красноречиво об этом говорят их неплодотворность, вечные дрязги и размежевания. Они по-прежнему остаются конструктивными частями системы, сами о том не догадываясь и сами того не желая.

В самом деле, имя «национализм» сначала использовалось очень небольшим кругом мужчин как важное обозначение их деятельности, впрочем, весьма различавшейся по своему характеру. Тогда это слово казалось более чем подходящим, поскольку одна половина граждан употребляла его как грубое ругательство, а другая — старалась от него отмежеваться. Сейчас ситуация, к сожалению, изменилась, прежде всего, потому, что обнаружился необычный интерес к национализму со стороны юношества. Все национальные организации, вплоть до Немецкой национальной народной партии4, претендуют на то, чтобы называться «националистическими»- Национализмом в строгом смысле слова отличалась (за исключением отдельных групп молодежного движения) прежде всего, идеология союза «Schilljugend»5, а недавно о себе громко заявило гольштейнское крестьянство (Landvolk), чего мы никак не ожидали, поскольку рассчитывали на поддержку городских слоев. Как бы то ни было, всегда, когда речь идет о настоящих националистах, перед нами оказываются мужчины, для которых любая организация важна не столько как цель, сколько как средство. А так и должно быть, поскольку национализм в нынешней фазе развития представляет собой незримую нервную систему, от которой исходит импульс в самые различные органы, причем без всякой команды. Похожим образом взмахи крыльев у птиц не являются результатом методичных упражнений, а осуществляются инстинктивно.

Прекрасную возможность оценить нынешнее состояние дает серия громких терактов недавнего времени. Поверьте, что мне, как одному из лучших знатоков современного технического сражения, подобного рода ночные фейерверки у зданий фискальных ведомств должны были показаться как минимум безвкусицей. Но от этого они не менее интересны и симптоматичны, поскольку демонстрируют, каким образом принимаются исходящие от незримых фигур сигналы.

Можно понять реакцию полиции и министерства внутренних дел, можно понять и реакцию Vossische Zeitung6, которая, наконец-то отойдя от наскучившей гуманитарной фразеологии, призвала сразу же отправлять на цугундер всех, кто хоть как-то причастен к этому делу. Вполне понятно и ликование Lokal-Anzeiger7: «преступников наконец-то схватили», и теперь граждане могут наслаждаться законным покоем. Но по меньшей мере странно, когда стражей порядка призывают на помощь коммунисты. Парадокс, что там оказалось меньше националистов, чем я предполагал. А господин Гитлер так и вообще объявил о вознаграждении за поимку террористов8.

Таким образом лишний раз подтвердилось, что все они одним мирром мазаны. Словом, все вы — бюргеры, и как бы вы ни старались, как бы ни полировали до блеска свои старые и никому не нужные медали, все вы на одно лицо, и мне больше не хочется вам льстить.

Но я знаю, что где-то среди вас, под вашей заскорузлой, грязной коростой, которую давно пора разнести на куски, скрывается гордая, отважная и благородная молодежь, аристократия завтрашнего дня, связанная кровью и духом. Они — неизвестные солдаты сегодняшнего дня, они гибнут от удушья в газовых атаках пошлости, рутины, коррупции.

Пусть они только помнят: во время, подобное нашему, не обязательно маршировать под чьим-то знаменем.

Примечания:

  1. Автор имеет в виду главным образом взрыв бомбы у здания Рейхстага, в организации которого полиция подозревала активистов ландфолька из Шлезвиг-Гольштейна. Так называемое «Движение ландфолька» (или Земельно-народная партия) возникло в августе 1918 г. в среде пострадавших от сельскохозяйственного кризиса крестьян. Они не только требовали от государства протекционистских мер, но и (при поддержке групп «фёлькиш») протестовали против «еврейской парламентской системы». Ландфольк не ограничился пассивным сопротивлением, а перешел к террористическим действиям. Далее движение распространилось и на другие регионы Германии. Символом ландфолька служил орел, сжимавший в одной лапе меч, а в другой — серп; на теле орла был прорисован молот. В марте 1929 г. специально для поддержки крестьянского движения был создан журнал Landvolk. Его редактор Бруно фон Заломон через своего брата Эрнста поддерживал тесные контакты с «новыми националистами» вокруг Эрнста Юнгера. На основании этого факта полиция задержала лидеров группы «Шилль» Вернера Ласа и Ханса-Герда Техова; сам Э. Юнгер проходил по делу как свидетель, который мог подтвердить алиби фон Заломонов. Движение ландфолька распалось зимой 1929/30 гг. Самые радикальные представите¬ли вступили в ряды НСДАП, некоторые перешли к коммунистам. Процесс над организацией «Ландфольк» стал темой первого романа Ганса Фаллады Крестьяне, бонзы и бомбы (Fallada Н., Bauer, Bonzen und Bomben, Berlin: Ernst Rowohlt Verlag, 1930), который был другом Э. фон Заломона и также сотрудничал с издательством Эрнста Ровольта.
  2. Юнгер намекает на классический принцип новоевропейской философии, сформулированный Р. Декартом: «Cogito ergo sum» («Я мыслю, следовательно, существую»).
  3. Юнгер цитирует слова Мефистофеля у Гете (Фауст, ч.1).
  4. Немецкая национальная народная партия (Deutschnationale Volkspartei, DNVP) — крайне консервативная политическая партия, отстаивавшая интересы крупной буржуазии и юнкерства. С 1928 г. лидером партии был Альфред Хугенберг. В январе 1933 г. партия вступила в коалицию с национал-социалистами.
  5. Оборонно-молодежный союз «Schilljugend» («Молодежь Шилля») вышел из фрайкоров, возглавляемых офицером Герхардом Россбахом (1893-1967). Это военизированное молодежное объединение, проникнутое фёлькиш-идеологией, стало одной из праворадикальных организаций «бюндише югенд» и позднее конкурировало непосредственно с «гитлерюгендом». С 1928 г. Юнгер был тесно связан с отколовшейся от «Schilljugend» организацией «Freischar Schill» и ее лидером Вернером Лассом.
  6. Vossische Zeitung ежедневно выходила в либеральном берлинском издательстве «Ullstein».
  7. Lokal-Anzeiger выходил в правоконсервативном издательстве «Scherl», принадлежавшем А. Хугенбергу.
  8. В начале 1929 г. НСДАП попыталась использовать в своих целях потенциал, скрытый в протестном движении гольштейнских крестьян. Однако после терактов Гитлер — вопреки ожиданиям Юнгера и его друзей — резко дистанцировался от ландфолька и даже установил вознаграждение за поимку преступников. Очевидно, этот факт стал для Юнгера поводом для решительного разрыва с национал-социализмом.

*

«„Nationalismus“ und Nationalismus», Das Tagebuch, Berlin, 10. Jg., № 38 vom 21. September 1929, S. 1551-1558. Издатель либерального журнала Das Tagebuch (Дневник) Леопольд Шварцшильд обратился к Юнгеру с просьбой изложить на страницах издания политические воззрения «нового национализма».

Поделись с друзьями!

Comments are closed.