Язык

В дореформенной России согласованных принципов поведения перед царским судом революционные организации не имели. Революционеры после ареста выступали тогда не от имени своих организаций, а каждый сам по себе — в меру стойкости личных убеждений и силы характера. Каратели же, используя разобщенность обвиняемых, как правило, вырывали у них нужные показания, а часто и склоняли к раскаянию. На процессе декабристов почти все руководители движения — П.И. Пестель и К.Ф. Рылеев, Никита Муравьев и Сергей Муравьев-Апостол, А.П. Юшневский и Е.П. Оболенский, А.А. Бестужев и С.Г. Волконский, М.П. Бестужев-Рюмин и П.Г. Каховский (не говоря уже о С.П. Трубецком) — в показаниях, письмах к царю и на очных ставках раскаивались и оговаривали друг друга с такой откровенностью, которая, по-моему, больше подходит под определение М.Н. Покровского («моральная катастрофа»), чем М.В. Нечкиной («верноподданническая поза» для сокрытия следов революционной деятельности от карателей).

Убедительное объяснение этой откровенности (хотя, вероятно, не исчерпывающее) дает М.В. Нечкина: «Хрупкая дворянская революционность легко надламывалась перед лицом явной победы царизма, общего разгрома движения, полной гибели планов и массовых арестов участников» […] Восстав против самодержавия и потерпев поражение, декабристы в большинстве своем посчитали долгом дворянской чести принести повинную венценосному победителю, первому дворянину нации. В этой связи молодой советский исследователь Л.Я. Лурье указал и на «психологическую раздвоенность» декабристов, поскольку они, с одной стороны, формировались и зрели как заговорщики против царизма, а с другой — продвигались по службе как его присягнувшие на верность охранители. Этот «двойной статус» морально разоружал декабристов перед следствием, рождая в них психологический комплекс вины за нарушение не только классового долга, но и воинской присяги: «Часто они видели в следователях не столько политических врагов, что характерно для революционеров поздних поколений, сколько старших по чину офицеров», которым надлежит повиноваться.

«Мы все были отважны и смелы только в области мысли, — писал о поколении 30—40-х годов Герцен. — В практических сферах, в столкновениях с властью являлась большей частью несостоятельность, шаткость, уступчивость.. Не знаю, что скажут другие бывшие по крепостям и призываемые в III отделение, но мне кажется, что после декабристов до петрашевцев все линяли».

Выделив на этом фоне стойкость революционеров 60-х годов В.В. Трувеллера, П.М. Сливицкого, М.Д. Муравского, которые подтвердили свои революционные убеждения перед судом, а также М.Л. Михайлова, В.А. Обручева и Н.Г. Чернышевского («ушли на каторгу с святою нераскаянностью»), Герцен заключал: «Я ни в тридцатых, ни в сороковых годах не помню ничего подобного».

Справедливость, однако, заставляет признать, что и революционеры 60-х годов часто не проявляли стойкости. На одном из самых крупных за 60-е годы в количественном отношении процессе — «32-х» [Дело о сношениях братьев Н.А. и А.А. Серно-Соловьевичей, М.Л. Налбандяна, В.И. Кельсиева, В.П. Гаевского и других с А.И. Герценом и Н.П. Огаревым слушалось (дореформенный судебным порядком) в Сенате с 7 июля 1862 г, по 27 апреля 1865] — почти все подсудимые откровенничали и раскаивались. И.С. Тургенев, судившийся в числе «32-х», был ознакомлен c показаниями о нем других обвиняемых. «И я,— рассказывал писатель Г.А. Лопатину,— читая эти показания и объяснения, часто слышал в них тот «заячий крик», который так хорошо знаком нам, охотникам»*.

Николай Троицкий «Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма 1866—1882 гг.»

* — В 1862 году начали осложняться хорошие отношения с былыми друзьями молодости Тургенева — А. И. Герценом и М. А. Бакуниным. С 1 июля 1862 года по 15 февраля 1863 года герценовский «Колокол» опубликовал цикл статей «Концы и начала» из восьми писем. Не называя адресата писем Тургенева, Герцен отстаивал своё понимание исторического развития России, которая, по его мысли, должна двигаться по пути крестьянского социализма. Герцен противопоставлял крестьянскую Россию буржуазной Западной Европе, чей революционный потенциал он считал уже исчерпанным. Тургенев возражал Герцену в частных письмах, настаивая на общности исторического развития для разных государств и народов.

В конце 1862 года Тургенев был привлечён к процессу 32-х по делу о «лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами». После предписания властей о незамедлительной явке в сенат Тургенев решил написать письмо к государю, постаравшись убедить его в лояльности своих убеждений, «вполне независимых, но добросовестных». Допросные пункты он попросил выслать ему в Париж. В конце концов он вынужден был выехать в 1864 году в Россию на сенатский допрос, где сумел отвести от себя все подозрения. Сенат признал его невиновным. Обращение Тургенева лично к императору Александру II вызвало жёлчную реакцию Герцена в «Колоколе». Много позднее этот момент в отношениях двух писателей использовал В. И. Ленин для иллюстрации различия либеральных колебаний Тургенева и Герцена: «Когда либерал Тургенев написал частное письмо Александру II с уверением в своих верноподданнических чувствах и пожертвовал два золотых на солдат, раненных при усмирении польского восстания, «Колокол» писал о «седовласой Магдалине (мужеского рода), писавшей государю, что она не знает сна, мучась, что государь не знает о постигнувшем её раскаянии». И Тургенев сразу узнал себя»…

Поделись с друзьями!

Comments are closed.