Язык

Эварист Галуа (фр. Évariste Galois; 25 октября 1811, Бур-ля-Рен, О-де-Сен, Франция — 31 мая 1832, Париж, Франция) — французский математик, основатель современной высшей алгебры. Радикальный революционер-республиканец, был застрелен на дуэли в возрасте двадцати лет.

— рассказывает нам Википедия. Жизнь Эвариста хоть и прервалась в юности, но была наполнена множеством событий и тесно переплетена с судьбой Франции. Его отец стал мэром одного из предместий Парижа еще до Ста дней, сохранил свой пост и в период Реставрации, несмотря на свои свободолюбивые взгляды. Эварист перенял от отца этот мятежный дух, то и дело проявляя его в королевском коллеже, где он весьма посредственно учился. На его глазах из коллежа были исключены 115 лучших учеников за организацию мятежа в стенах Луи-ле-Гран — Галуа же, не будучи в силу возраста в их числе, все же оказался зачинщиком нападения на надзирателя, но все же смог окончить это учебное заведение, хоть и оставшись на второй год. В этом году юному Эваристу попалась книга Лежандра по геометрии, которая буквально зажгла его мозг новым пламенем. За 2 дня он прочел и усвоил книгу, рассчитанную на 2 года обучения, со временем став лучшим в классе. Короткие доказательства, недоступные большинству окружавших его математиков, нетерпеливость и странность в поведении, болтливость и мятежный дух то и дело приводят к столкновениям со взрослыми и непониманию. Галуа воспринимал математику как живой организм, который необходимо целостно понимать и развивать, а не глупо заучивать, как он это видел повсюду, что требовали от него на экзаменах. Дважды провалив экзамен в Политехническую школу (то за краткость решений, то из-за брошенной в непонятливого экзаменатора тряпки) Галуа все больше отчаивается добиться признания своей работы. Академия просто выбрасывает рукописи, считая, что ученик коллежа не способен предложить им что-то стоящее. Из-за интриг священника в родном городе Эвариста кончает жизнь самоубийством его отец. На похоронах мальчик оказывается случайным зачинщиком беспорядков — граждане, которые еще вчера издевались над его отцом, теперь бросали камни в священника, вспомнив, что они его так любили… После окончания Луи-ле-Гран и проваленных вступительных экзаменов он все же поступает в Нормальную школу. Галуа вовсю работает над проблемами современной ему математики, открывая все новые и новые закономерности, закладывая основы современной уже нам алгебры, оставаясь при этом непризнанным. В то же время он начинает участвовать в дискуссиях республиканцев, произнося пламенные речи, вызывая опасения и подозрительность со стороны окружавших его посредственных учеников, коих всегда большинство. Из Нормальной школы он исключен спустя год из-за конфликтов с лицемером-директором, на словах поддерживающего свободу, а на деле препятствующего ученикам участвовать в судьбоносных для Франции событиях, но после победы мятежников тут же примерившим трехцветную кокарду. Эварист поступает на службу в артиллерийскую батарею национальной гвардии и находится в Лувре в тот момент, когда судят министров Карла X, заслуживающих, по мнению Галуа, лишь смерти. Ну а дальше: тюрьма, участие в мятеже, снова тюрьма. Нож, ружье и пистолет все чаще становятся верными спутниками юного математика. Жизнь этого юноши стоило бы изучать на технических факультетах, чтобы разжечь интерес к предмету у слушателей, привить им такой взгляд на математику, каким смотрел на него дерзкий революционер Эварист Галуа

Д.

Артиллеристы привели пушку в порядок. Бастид поставил у орудия часовых, которые должны были ежечасно сменяться. Первыми вызвались стоять в карауле Галуа и Дюшатле. Оба служили в третьей батарее.

Когда они остались вдвоем, Галуа сказал:
— Из этого ничего не получится. Перегрыземся здесь все между собой, вместо того чтобы сражаться в одних рядах с народом. Однажды, когда мы и сами на это не надеялись, нам удалось выиграть революцию, хотя мы просто выжидали. И только поэтому они решили, что опять произойдет то же самое. Вот увидите: ничего не выйдет, если мы не возьмем это дело в свои руки.

Усталый, продрогший и голодный Дюшатле молчал. Галуа с удивлением заметил, что товарищ ни разу не прервал его.

— Я говорил с ними. Пытался им втолковать, что нельзя выиграть сражение, дожидаясь удобного момента. Он может вовсе не наступить. Нужно отдать орудия народу и поднять его на борьбу. Действовать надо, а не сидеть сложа руки.

Дюшатле опять не отозвался. Его молчание стало раздражать Галуа.

— Как по-вашему? Я прав?
— У нас тут хватает умников. Что мне рассуждать? Пусть думают Кавеньяк, Бастид, Распай. Я исполню свой долг. Для черной работы Дюшатле пригодится. Я доволен, что с меня снимают ответственность, что кто-то думает вместо меня. И какая муха вас укусила? Вы артиллерист, значит вам положено слушаться офицеров. Вот и слушайтесь. А вы вместо этого целый день убеждаете их изменить план действий. С какой стати они будут вас слушаться? Кто вы такой? Какой-то парень, две недели тому назад надевший форму. Какое право мы имеем их поучать? Мы никто, просто молодые люди. Еще не каждый в нас уверен. Ясно, что я имею в виду?
— Ясно, черт возьми! Республиканцы, да и другие, все они уверены, что мудрость приходит с опытом и годами. Ох, Дюшатле! Тошно от того, как устроен этот мир. Меня никто не желает слушать. Я всегда одинок.
— Теперь вы, кажется, готовы заплакать? Да ведь вы совершенно не правы. Когда вы мне впервые попались на глаза и я увидел, что вы не дурак, вы именно этим мне пришлись по душе. Правда, порой и от вас хочется бежать куда глаза глядят. Но вы думаете, всем нравятся умные молодые люди? Думаете, республиканец обязан быть чем-то необыкновенным и не имеет права завидовать? А он сплошь да рядом не лучше всякого другого. Просто он случайно оказался с теми, на чьей стороне правда. Возьмите Пеше д’Эрбинвиля. Он совсем не глуп. Но я заметил, какими глазами он смотрит на вас. Он вас не любит. Ему бы хотелось, чтоб умней его никого не было. Со мной он ладит: я не опасен. Язык у него подвешен лучше моего; место он всегда будет занимать более важное, чем я. Вы другое дело. Вы можете его обогнать. Понятно? Одного на свете вы не понимаете: человеческой натуры.

Галуа прервал его:
— Человеческая натура! Судя по тому, что я испытал и чему научился, я питаю к ней глубочайшее отвращение. Я следил за ее проявлениями и в школьные годы, и когда обращался в академию, и даже здесь, среди республиканцев. Людей вообще я люблю, но взятых в отдельности — я их за очень редким исключением ненавижу, терпеть не могу, не выношу, презираю.
— Неправда, — пробурчал Дюшатле.
— О, вы и не знаете, друг мой, как я мучаюсь. Я ненавижу самого себя за ту ненависть, которая растет в моем сердце. Ее заронили туда учителя, экзаменаторы Политехнической школы, академики, короли. Там она растет и растет. Вырвать ее можно только вместе с моим сердцем, моей жизнью.

Инфельд Леопольд. «Эварист Галуа. Избранник богов»

Поделись с друзьями!

Comments are closed.