Язык

Эрнст Юнгер

Никто не забыт!

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

Предисловие к сборнику «Никто не забыт!» (1928)

Я с радостью откликнулся на предложение отобрать для этого издания портреты и судьбы выдающихся мужей — тех, кого война вырвала из наших рядов. Как мы можем искупить нашу вину перед павшими? Чувство долга побуждает нас постоянно вспоминать о каждом из них. И потому разве не справедливо, что мы отвели им место в нашей жизни? И как это было просто! Памятники из камня, памятные доски из бронзы и мрамора множатся вокруг нас и молчаливо свидетельствуют о том, что страна желает почитать своих мертвых героев. Но все же, несмотря на все высокое достоинство, эта воля к почитанию остается холодной, если ее не согревает почитание сердца. Мертвые все еще близки к нам, камни еще слишком молоды, чтобы через них мы могли обращаться к мертвым, а из лавровых венков еще не выветрился терпкий запах, напоминающий о свежих могилах. Взгляд задерживается на одном из имен, стройными колоннами высеченных на подножии памятника, и в сердце закрадывается чувство, знакомое и в то же время странное. Нечто похожее мы испытываем, заглядывая в пустые глазницы черепа. Нам хочется спросить: «Кем ты был? Как ты жил?». В тот самый момент рождается личное отношение, столь нужная нам интимная связь; и даже простой букет цветов испускает какое-то особое свечение, когда его посвящают не славному герою, а любимому человеку. Правда, чем больше война перестает быть переживанием, становясь воспоминанием, тем больше ощущается разрушительное воздействие времени: плоть и кровь исчезает в его горниле, на их месте возникают новые поколения, и только твердое, неподвластное времени ядро остается нерушимым. Потом приходят в упадок и памятники: сегодня с них бережно смахивают пыль, завтра с них сотрутся последние имена — но тогда-то на них и проступит нечто безымянное и гораздо более важное, а внуки сумеют увидеть смысл в том, что сегодня кажется бессмысленным. Ибо когда отдельный человек, индивид, действует ради высшей жизни, он бессознательно, страстно бросается с головой в гущу событий. Смысл событий для него неясен, но этот смысл исполняется в нем и через него.

Но мы и были этими людьми, мы знали павших товарищей в лицо, из наших рядов они отправлялись на смерть. Поэтому они ближе к нам, чем к грядущим поколениям, они кровь от нашей крови и плоть от нашей плоти. Великая мать Германия связывает всех нас, мы все как братья. Да, нас связывают кровные братские узы! Поэтому наше право и наш долг почтить дух павших, воздать почести их личности. Личность ушедшего от нас человека — понятие странное, отчасти реальное, а отчасти нет: с одной стороны, человек нас покинул, а с другой — продолжает жить, мы долгое время носим в себе его живой образ как часть нас самих. Торжество смерти и поражение индивида кажутся тогда не столь безусловными, подобно тому, как мы не расстаемся с заходящим за горизонт солнцем до тех пор, пока на небе алеет хотя бы одно облачко.

Но как лучше воздать им почести? Наверное, так, как мы бы сами этого хотели. Кто не желает, чтобы его жизнь продолжалась, пусть даже в самом скромном виде? Стремление слиться с великим Ничто нам плохо подходит, ведь мы живем в стране, где ведут войны ради будущего, в духовном мире, где каждый наш атом содержит в себе единую и неделимую силу. Павшие на поле боя, несомненно, заслуживают почестей, но если представить перед глазами собственную могилу, то нам хотелось бы, наверное, чего-то большего, чем простой надписи: «Здесь покоится хороший человек». По крайней мере, нам хотелось бы видеть имя и две важнейшие даты, между которыми протекала земная жизнь. Прогуливаясь в меланхолическом настроении по кладбищам, мы любим разбирать надписи на старых надгробиях и высчитывать, кто сколько прожил. Эти скудные сведения, цифры, начертанные золотом на граните, черные строки имен под фарфоровыми портретами или таблички на заржавевших крестах странно трогают нас, и мы ощущаем некое дыхание личности.

Да, тот, кто покоится здесь, был личностью, и этот момент представляется нам очень важным. Пусть это по-детски наивно, но мы так чувствуем. А поскольку мы так чувствуем, мы будем почитать мертвых так, как нам кажется правильным. Речь идет о том, чтобы выразить свое личное к ним отношение, сохранить их образ в наших сердцах и прочувствовать их жизнь так, как если бы все еще было возможно увидеть в них судьбу, запечатлевшуюся в их делах и характерах. Представив эту жизнь во всей ее полноте и глубине, мы сможем ощутить внезапную утрату и всю тяжесть принесенной жертвы. Но это скорбное чувство, эта возвышенная печаль постепенно приходит на смену боли утраты. В нас гибнет образ человека, и тот же образ побеждает смерть. Да, именно смерть, забирает у нас личность живого человека, делая ее гештальт чем-то уникальным и неповторимым . Столь чистая и возвышенная связь с личностью, практически невозможная при жизни, чем-то напоминает явления в снах, которые кажутся нам бесконечно близкими и родными по сравнению с реальным миром.

Потребность ощутить присутствие другой личности собственно, и стала причиной того, что в нашем народе нет культа Неизвестного солдата, столь характерного для других стран. Конечно, фигура Неизвестного солдата сама по себе кажется нам неплохой идеей, но это значит, что она в большей степени касается нашего духовного мира, нежели нашего сердца. Нам нравится чтить память, испытывать священный трепет. В слове «трепет» содержится указание на непреодолимую пропасть, отделяющую нас от человека, чью память мы чтим. Перед нами герой, неизмеримый человеческими мерками и приглашаемый подобно Геркулесу на пир богов. Герой не относится к массе. Но если немец почитает кого-то, он не будет из древесины человеческой массы вырезать образ святого, его почитание всегда связано с чем-то определенным, конкретным, особенным, со всеми достоинствами и недостатками человека. Это является отличительной чертой немца, которая, в частности, отражена в сказках о животных, где каждое животное имеет свое имя и свой характер. И черта эта, скажем так, укоренена в душе (Gemüt). Оттого-то феномен Неизвестного солдата в Германии никогда не станет таким же популярным, как в тех странах, где соотношение духа и характера является иным, пусть очень важным, но все же иным. Не наше дело об этом судить, потому что там, где жизнь духовна, дух тоже наполнен жизнью и помогает понять то, к чему мы приходим иначе.

Неизвестный солдат. В действительности, солдат никогда не бывает совсем неизвестным, потому что с понятием солдата неразрывно связано понятие товарищества. Солдат гибнет не так, как искатель приключений, одинокий странник, тонущий в морской пучине или гибнущий от зноя в пустыне. Солдат умирает в кругу однополчан, в борьбе не за свое, а за общее дело. Правда, смерть вырвала многих прямо из маршевых колонн, которые двигались днем и ночью по забытым ныне военным дорогам. Судьба не оставила нам их имен. Их жизнь была уничтожена в зародыше, не успев распуститься. Но стала ли она оттого менее ценной? Ведь смерть проводит границу, за которой стираются все различия. Сколь бы насыщенной ни была жизнь человека, прыжок за последнюю черту одинаково значим для каждого. В героическую эпоху, которая находится в плодотворном отношении к смерти, противопоставляя ей творческое, созидательное начало, смерть оказывается не столько погребением, сколько достижением. За предельной чертой достижение становится абсолютным и безусловным, превосходя любое сравнение внутри нашего мира. Ведь любое другое достижение, даже самое высокое, может быть теоретически перекрыто более совершенным результатом, за исключением этого одного, когда личность выполняет задание и за него умирает.

Во Франции подняли из массовых захоронений останки Неизвестного солдата и, поместив их в реликварий, установили в центре большого города, в самом сердце страны. Он покоится под сводами памятника, где на больших каменных плитах высечены названия сражений и генералов. Здесь объединены две важные вещи — слава, венчающая возвышенную волю и дающая юношеству пример для подражания, и незаметная за сиянием славы жертва, которой потребовала эта воля.

Так вот, если мы желаем подчеркнуть значимость отдельной судьбы, сохранить личность человека в нашей памяти, то это вовсе не предполагает какого-то умаления роли безымянного солдата. Любая индивидуальная жизнь есть не что иное, как отражение сил эпохи, действующих в каждом человеке. Это можно сравнить с тем, как наш глаз выбирает из множества морских волн

одну, потому что в ней отражается солнце. В облике неизвестного солдата символически явлено понятие жертвы, в индивидуальной судьбе — образ жертвы как символ. И то, и другое — подобия, на которые стремится опереться душа.

Можем ли мы найти более яркий символ жертвы, нежели полнота жизни, явленной во всеоружии своих сил и возможностей? Какое многообразие судеб расстилается перед нами! А разве могло быть иначе? Ведь в 1914 году навстречу неизвестному отправлялась великая армия, вобравшая в себя наши лучшие силы; и разве не с ней было связано все наше будущее? И если где-то еще существовало вечно немецкое, то именно в ней оно обрело свое временное, личное воплощение, скрытое за однообразием униформы и сдерживающее порывы стального ветра.

Да, в великом списке мертвых есть немало тех, кто мог бы еще принести пользу своей стране. Окинув взором все эти силы, проявившие себя в разных областях жизни, не так то просто увидеть в них нечто единое. Ведь разница между военным летчиком, художником, ученым и лириком очевидна, и не менее очевидно, что к войне они будут относиться по-разному. Не для каждого великий зов означал прорыв к небюргерскому, первобытному миру, готовность идти навстречу стихии и опасности. Скольких он вырвал из того жизненного круга, в котором была укоренена личность. Тот, кому ведома реальная сторона войны с ее малыми и большими лишениями, кому ведома борьба между единообразием и своеобразием, холод, угрожающий оторванному от почвы бытию человека, и необходимость ждать бок о бок с массами других солдат отправки на фронт с очередным эшелоном, тот сможет оценить значение приносимой жертвы. Так вот, разве недостаточно одного факта гибели совершенно разных людей на одном поле боя, чтобы увидеть в нем волю случая. О каком тогда единстве может идти речь там, где жизнь обрывает слепая пуля-дура?

Мы сталкиваемся здесь с вопросом о случайности и необходимости, вопросом, ответ на который будет зависеть от того, на какой позиции стоит человек — позиции индивида или общности, — и представляет ли он себе происходящее, как внутренне обусловленный механизм причин и следствий, или же усматривает за ним какой-то глубокий смысл. А так как последнее является делом веры, то было бы неправильно искать для нее доказательств. И тем не менее это основной вопрос нашего времени, когда доказали буквально все и даже тот факт, что нет ничего, что можно было бы доказать безусловно. От этого последнего доказательства до веры — всего один шаг, шаг, отделяющий мир случайности от мира необходимости.

Для того, кто не признает в явлениях случайности и рассматривает войну как выражение жизни, ее могущества и непреклонности, кто не отказывается видеть в ней смысл, лежащий по ту сторону всякой разумной целесообразности, — для него смерть отдельного человека, эта страшная и невосполнимая утрата живой личности, все же никогда не будет бессмысленной и случайной. Ведь принимая необходимость, человек обретает глубокое утешение и уверенность высшего порядка. Отдельные смерти оставляют на теле армии, а вместе с тем и на теле народа великие раны, но они продолжали бы кровоточить, если бы уничтожение и смерть сами по себе не сопровождались еще более величественным жизнестроительством.

Да, эта кровь, пролившаяся из драгоценных, но быстро разбившихся сосудов, наполняла собой одно большое сердце. Поэтому между отдельными солдатами должна быть более глубокая связь, помимо той, что все они прошли сквозь мрачные врата смерти. И поскольку кровь эта вышла из одного источника, все они связаны единой общностью крови, судьбы и характера.

Но вот вопрос: как может быть общим характер? Разве мы не понимаем под характером простое своеобразие, уникальные черты, которые присущи человеку с рождения до самой смерти и отличают его от других? Конечно так, но нельзя ли сказать то же самое и относительно германского характера? Разве через всю нашу историю с самого ее начала и до сего дня не проходят одни и те же добродетели, одни и те же ошибки? Разве всех наших великих людей, которыми мы вправе гордиться перед лицом других эпох и народов, кем бы они ни были — мыслителями ли и поэтами или активными участниками реальной жизни Германии — разве всех их не объединяет нечто существенное, заставляя нас говорить: «Это совершенно по-немецки и никак иначе!» Таким же образом, видя совершенную художественную форму, мы бываем твердо убеждены, говоря: «Это мог нарисовать, сочинить, высечь из камня или построить именно он и никто другой!» Нет, не существует никакого противоречия в том, что личный характер не только служит выражением самости, но и отражает в себе черты общего характера, а он опять-таки обнаруживается в тысячах лиц. Возьмем для примера природу — она берет идею какого-нибудь животного или моллюска и воплощает ее не в какой-то одной форме, а стремится в бесконечных вариациях исчерпать все заложенные в идее возможности. Многообразие в единстве и единство в многообразии — вот что создает полноту жизни, которой мы никогда не устанем восторгаться.

Стало быть, мы утешаем себя, видя в армии павших оттиск общего всем германского характера. Однако такая панорама не должна помешать нам увидеть в каждом из этих солдат уникальный характер. Задача для нашего времени, в самом деле, не из простых. Ведь, скажем, под образованием мы давно привыкли понимать некое количество более или менее специальной информации, а любое достижение рассматривается нами как результат профессионального мастерства в опять-таки очень специальной области, доступной только для знатоков. Разумеется, такова тенденция нашего времени. Но не будем забывать и о том, что любое выдающееся достижение, к какой бы сфере оно ни относилось, необходимо является результатом деятельности выдающейся личности, и на первом месте стоит именно личность, а не ее специфическое достижение. Если бы Александр не покорил мира, он оставался бы все тем же Александром. И очевидно, что важно не столько покорить мир, сколько быть Александром! Народ прекрасно понимает это и в передаваемых из уст в уста историях пытается выразить единство характеров своих современников, а равно тех, кто жил задолго до них. Масштаб достижений оценивается рассудком, сердце же улавливает лежащий в ее основании характер. Мне вспоминается такая история: оказавшись в Кёнигсберге в день смерти Канта, один солдат показал на плывшее по небу облако и сказал, что на нем парит душа великого Канта. Этот трогательный пример показывает, как народ приобщается к возвышенному.

А посему разве не достойная это задача — донести образ наших павших, символов великой жертвы, до всего народа? Ведь в их достижениях мы усматриваем отражение индивидуальных жизней, а в них опять-таки видим отражение германского характера в определенную эпоху, эпоху, которую нам самим выпало пережить? И если мы хоть на шаг сумели приблизиться к цели, то труд наших авторов был не напрасен.

Эта книга — наша дань павшим, забывать которых мы не имеем право. Но мы можем рассчитывать и на ответный дар. Ушедшие напомнят нам о той высшей жизни, что потребовала не задумываясь принести такие жертвы. И чье сердце не содрогнется от сознания новой внутренней ответственности?

***

Послесловие

В конце этого скромного ряда жизнеописаний простых немцев (а мы могли бы его без труда расширить) мне хотелось бы выразить надежду, что читатель, взяв в руки книгу, не просто порадуется разнообразию биографий, но и ощутит в них дыхание целого. У математики жизни свои законы: в ней целое обычно больше, чем сумма частей, брак больше, чем муж и жена, дружба — больше, чем два человека, а нация больше, чем получаемые в результате переписи населения цифры. Это странное «больше» — иррациональная величина жизни, которую нельзя ни измерить, ни взвесить, ни вычислить — и есть то, что собственно и делает эту жизнь достойной жизни.

Так вот, может ли это таинственное целое быть чем-то иным, кроме как плодом деятельности душевных сил? Либо эти силы живы и действуют, и тогда жизнь расцветает многочисленными и удивительными людьми, делами и творениями; либо они уходят, и тогда рушится пронизывающий все порядок, а люди, внешне оставаясь теми же, утрачивают важную связь между собой и вещами внешнего мира.

Оттого нас неизменно привлекают те времена, когда жизнь в могучем порыве перерастает самое себя. Каким глубоким и внутренне необходимым представляется нам тогда всякое действие и стремление, каждый восход и закат! Так забудем о пошлой повседневности и направим волю на великие идеи — ведь мы сейчас оказались в стремительном водовороте судьбы, став свидетелями грандиозного спектакля, сравнимого лишь с разгулом стихии. Но что заставляет наши сердца биться быстрее? Это, конечно, не просто отдельные явления, как бы сцены спектакля, а то великое и неименуемое, что за ними скрывается и наполняет нас священным трепетом. Так и взирая на великие произведения наших художников, мы видим свет, пронизывающий собою их великолепные цвета, но все же невыразимый в красках.

Мы имеем в виду свечение чистой, неземной силы. Разумеется, представшие перед нашими глазами характеры людей принадлежат к земному миру; в них достоинства неотделимы от недостатков. Разумеется, мы могли бы говорить о них пламенно и красноречиво, вложив в описания всю свою любовь. Но в то же время мы понимаем, что за ними стояло нечто великое, их смерть не была глупой случайностью. Их жизнь оборвалась подобно торжественному созвучию голосов, и задача благочестивых сердец — воскресить величественную гармонию. В этом созвучии до нас доносится дыхание целого, и оно побуждает живых сплотиться в память о тех, кого объединила смерть.

Если бы у этой войны не было смысла, то его следовало бы найти, потому что мы нуждаемся в продуктивном мире, а продуктивной бессмыслица быть никак не может! Кровь в великой войне не могла пролиться «напрасно». И эта проигранная война была не напрасна — да, возможно для нас важнее, что он была именно проиграна, а не выиграна, потому что не в неге счастья, а под суровыми ударами судьбы очищается и закаляется жизнь. Деяния сердца никогда не проходят бесследно, и мерилом для них не может служить успех. Но ценности морального мира являются в то же время и реальными ценностями. Мужественное деяние и подвиг нетленны. Армии Ганнибала были разбиты — и все же, разве они не оставили следа в Римской империи? Деяние Лютера — не только Реформация, но и Контрреформация. Католическая церковь обязана ему ничуть не меньше, чем весь мир — серой солдатской шинели, даже если он никогда не признается в этом. Да, те окопные годы простых солдат, те огневые рубежи и бесчисленные атаки не исчезли бы бесследно, даже если б вместе с ними погибла империя. Великие державы пали, другие стали собственной тенью, и на отдаленных границах мира начинаются восстания угнетенных народов. Одни мировоззрения рушатся, другие вспыхивают словно звезды на небосклоне, и все это отпрыски германской крови, пролитой на войне, которая была германской войной, крестовым походом за и против Германии. И все же нам трудно догадаться, какие принесет плоды вспаханная германским плугом земля. Да, погибли миллионы, но разве не пришло все в движение, и разве повсюду не расцвели буйным цветом молодые побеги жизни? Что как не кровь, пролившаяся в небывалых количествах, смогла разжечь и оплодотворить эту землю! И это она никак не дает нам покоя!

Оставаться внутренне неспокойным, подвижным — вот лучшая поминальная тризна, которую мы можем справить по павшим. Их жизнь и смерть несут в себе военную ценность. Признав ее своей, мы по-настоящему очистимся и ощутим себя захваченными одним общим делом.

Мертвые продолжат жить в нас, потому что мы будем живее всех живых! Они сказали свое могучее « Да » жизни, прожив ее так, как в высшей степени подобает человеку. А символом им служила Германия. Наше Отечество — рейх, простирающийся от земли, где корни наших лесов, до самых высоких небес. Равнины и реки, морские побережья, нивы, поля, села и города, ни на что

не похожие и вместе с тем скромные, наконец, миллионы простых людей, в чьих жилах течет прекрасная кровь и таятся грандиозные силы. Поистине, над этим неиссякаемым источником жизни поднимается легкое и нетленное сияние, подобное разноцветной радуге над фонтаном, рассыпающимся мелкими каскадами брызг.

Это сияние знаменует целое, германскую идею, душевную действительность, корень которой в вечности. На какое-то мгновенье оно открывается нам в шелесте лесов, городском рокоте моторов и звуках человеческого языка. Именно оно заставляет нас содрогнуться, когда мимо проносят старые знамена, или маршируют на фронт юноши; о нем и только о нем думает человек, с радостью принося свою малую жертву. Мы пережили моменты высшего очищения, моменты, подарившие нам настоящую веру. И мы изведали, сколь много сил способна она дать человеку!

Еще мы узнали, что в огне войны массы отлились в нечто большее, чем просто масса, механическое соединение атомов и «индивидов». Нечто подобное мы могли видеть, например, в театре, когда под действием возвышенной речи актеров на какое-то мгновение рождалась та самая гармония, молнией проносясь по рядам зрителей. И вот оказывается, собрание случайных людей способно на благородные чувства, тогда как каждый сам по себе едва ли мог их испытать. Так каковы же люди? Велики они или ничтожны?

Вспомним, как однажды на горизонте, в серой туманной дымке, перед нами нарисовался силуэт военного корабля, за которым тянулся шлейф черного дыма. Разве не казался рассекавший волны корабль символом материи, массой и материалом, порожденным трезвым техническим рассудком и направляемым незримыми инженерами и механиками? Но от нашего взора не укрылся и маленький разноцветный флажок на стальном носу корабля. Единственная деталь, казавшаяся нашему рассудку чем-то излишним на фоне столь рациональной машинерии. И вот год спустя мы в одной из газет натолкнулись на краткую заметку о гибели этого корабля. Прежде чем команду вместе с кораблем навсегда поглотила пучина, над палубой прокатился крик «Ура!». И разве мог этот крик — спросим мы — не долететь до самых врат вечности? Разве мог этот корабль не превратиться в горделивого зверя, словно сошедшего со старинного герба? Котел, горящий огнем самой жизни, поршни и оси в смазке из крови, кабели и проволока словно нервы, красные вспышки выстрелов словно разгоряченное дыхание. Есть силы, которым не может противостоять даже мертвый металл.

Или мы ошибаемся, и то название попалось нам на глаза уже после того, как дух отринул от себя оружие? Неужели возможно, что этот Корабль принадлежал тому самому флоту, а в жилах его команды текла та самая кровь? Конечно, так оно на самом деле и было, только изменилась одна маленькая деталь, столь же незаметная для рассудка, как и тот флажок на носу. Исчезла вера. А без нее идея уже не смогла воспламенять людей, направлявших орудия и поддерживавших работу машин. Поэтому не стало больше и целого — осталось одно только железо, стоившее не больше металлолома, и люди, обретшие личную свободу, но вместе с тем утратившие судьбоносную долю в высшей жизни.

Но хотя в эти дни во всех нас умерло временное явление германской идеи, мы все же чувствуем, что виной тому не сама идея, а человеческая слабость. Ибо она продолжает жить, а наше будущее зависит от того, сможем ли мы вновь ее оживить. Именно это, а вовсе не какая-то радость от насилия на войне, требует от нас не забывать о высоте германского подвига. Лучшим свидетельством этого подвига являются павшие в боях. И они же останутся его главным символом, ибо смогли уберечься от слабости; им одним суждено было обрести полноту…

Перед нами прошла череда мужей, чья жизнь имела значение для многих. Через эти портреты и образы к нам обращаются самые разные люди разных профессий и мировоззрений. Быть может, нам удалось показать, что, несмотря на время, возможно занять по отношению к ним такую позицию, которая позволит ощутить наше с ними родство. По крайне мере, для того, кто видит в Германии свою великую мать, одинаково любящую всех своих сынов, для того эта позиция является единственно достойной. «Немцы» — таково наше громкое имя.

А это значит, что среди множества павших могут быть неизвестные, но забытых не будет. Чье-то имя вырезано на плите в небольшой деревенской церкви, чье-то остается в памяти всей нации. Но выше этого — память более ценная, вневременная. Все павшие покоятся глубоко в таинственной почве нашей земли, за которую они сложили свои головы. Они подобны оброненным в землю зернам — и если случится людским голосам умолкнуть, они будут свидетельствовать о себе своим цветением и плодами.

Примечания:

  1. Ср. в Рабочем (глава «Гештальт как целое, включающее больше, нежели сумму своих частей»): «Однако учение о том, что умирающий покидает свое тело, ошибочно и чуждо нам — скорее, его гештальт вступает в новый порядок, в отношении которого никакое пространственное, временное или причинное сравнение недопустимо. Из знания об этом родилось воззрение наших предков, считавших, что когда воин умирает, его отводят в Вальхаллу — там его принимают не как душу, а в лучезарной телесности, возвышенным подобием которой было тело героя во время битвы» (Юнгер Э., Рабочий, с.89).

*

«Vorwort», Die Unvergessenen, hrsg. von Ernst Jünger, Berlin: Andermann, 1928, S. 9-14. Э. Юнгер выступил как составитель и редактор книги, которая была задумана как сборник из 44 очерков, посвященных павшим героям Первой мировой войны. Помимо текстов самого Эрнста Юнгера и его брата Фридриха Георга Юнгера в сборник вошли эссе Людвига Альвенса, Эдмунда Шульца (под псевдонимом Эдмунд Дольф), Герхарда Гюнтера, Вернера Ласса и др.

«Nachwort», Die Unvergessenen, hrsg. von Ernst Jünger, Berlin: Andermann, 1928, S. 387-390.

Поделись с друзьями!

Comments are closed.