Язык

Эрнст Юнгер

Воля

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

Воля (6 мая 1926 года)

Каждое новое переживание бросает нам вызов! Сначала мы проясняем наше переживание, а потом переходим к оценке с тем, чтобы поставить его на службу будущему. Это значит, что из пространства наблюдения и проверки мы вступаем в более суровое пространство воли. Ценности, прошедшие проверку и получившие признание в душе, должны теперь воплотиться в действительности и побуждают к борьбе. Высокие чувства рождают подвиги, убеждения — оружие, а вера — проповедь.

Итак, наш вопрос: «На что мы вообще можем воздействовать нашей волей?». Он никак не связан со спором о свободе воли, который проходит через всю историю религий и философских систем, начиная с глубокой древности и кончая сегодняшним днем. Ее то отвергали, то принимали, но ни на волосок не стали ближе к действительности. Утверждение или отрицание свободы воли есть не что иное, как выражение главенствующего в ту или иную эпоху чувства жизни. Нечто подобное мы наблюдаем сегодня, когда наиболее передовые отрасли науки склоняются именно к отрицанию свободы воли. Возьмем, к примеру, философию истории, которая вводит некие сверхличные потоки сил, подчиняющих себе жизнь отдельных индивидов, или неовитализм в современной биологии1, который отвергает дарвинистский принцип случайности, отстаивая представление о творческой и опять-таки сверхличной жизненной силе. Все это для нас не более чем знак. Мы не спрашиваем, так ли оно на самом деле, мы спрашиваем самих себя , как нам утвердиться в реальном мире. Мы соглашаемся с Карлом Марксом: дело не в том, чтобы объяснять мир, а в том, чтобы его изменить2. Мы спрашиваем не просто как мыслящие люди, а как люди действующие и волящие. Мы не опираемся на то, что можно знать. Рассудочное познание — лишь часть нашей общей позиции. Она должна сочетаться с другими, но не доминировать.

Спрашивая прежде всего о возможностях нашей воли, мы руководствуемся отнюдь не рассудком, нами движет другое неотступное чувство. Чувство это возникло в ответ на внутреннюю катастрофу, ставшую следствием более масштабной катастрофы. Мы все хотели, как только могут хотеть люди, но в итоге наша воля обернулась неудачей. Мы на себе испытали стихийные события войны и революции — подобно ужасным природным бедствиям они прокатились по нашему миру, безжалостно лишив нас простых человеческих радостей, печалей и надежд. Мы видели, как честно заслуженная нами победа, победа, в которую мы глубоко верили многие годы, достается противнику. И мы наблюдаем, как день за днем восторженно проповедуют прекрасное, доброе и справедливое, но жизнь ни на шаг не отходит от грандиозной линии вечных, изначально данных принципов и законов. Мы пытались найти виновного, но если и была хоть какая-то польза от этих попыток, то заключается она в том, что мы убедились в необходимости, неизбежности и внутренней закономерности случившегося. Мы задавали вопрос о смысле нашего переживания и поняли только то, что этот смысл в любом случае должен отличаться от первоначального смысла, — да, мы тогда желали, наша воля оказалась направлена в совершенно иное русло. С тех пор мы пребываем в смятении и спрашиваем себя, на что мы вообще в состоянии повлиять. Ибо волить сильнее, чем тогда — выше наших возможностей.

Наше поколение вправе указать на свои великие достижения, ему не стыдно перед отцами. Однако все усилия завершились неудачей. Она родила в нас глубокую раздвоенность, поколебала внутренние устои и подточила внешние силы. Каким надежным был мир, в котором жили наши отцы! Дети победы и дети Просвещения, они дерзали видеть в человеке источник развития, повелителя будущего. Главное заключалось в мыслях, воле этого человека, из них исходило всякое движение, а их совокупность получила гордое название прогресса. Это прекрасное слово вместило в себя всю веру материалистического поколения, и нам не пристало теперь потешаться над ним. В их позиции есть цельность, которая не может не вызывать уважения. Но, даже признав ее, мы в силу нашего трагического опыта не способны отождествить себя с ней, в наших устах слово «прогресс» будет не более чем пустой фразой.

Прогресс! Это слово утратило для нас свое былое звучание. Употреблять его значит не только смотреть свысока на героев и святых прошлых эпох, но и отрицать наши собственные достижения3. А нам этого не надо, даже если все приложенные усилия так и не привели к победе. Мы будем просто гордиться ими. Разве тот, кому изменяет удача, должен изменять самому себе? Уж лучше положиться на веру наших отцов, веру в надежность и разумность мира. Даже вопреки нашей воле мы должны, обязаны верить в высший смысл происходящего, в высшее назначение вещей, о которых мы не можем судить. Иначе почва уйдет из-под ног, и мы повиснем над бездной хаоса, случая и бессмыслицы. Что толку в рассудочном цеплянии за вещи, если они лишены глубинного измерения и не отражают внутреннего порядка? Нам необходимо верить, что мир осмыслен и упорядочен, иначе нам прямая дорога к тем, кто внутренне подавлен и запуган, к тем, кто надеется изменить мир или кто живет одним днем, влача животное существование.

Оправившись от глубочайшего внутреннего потрясения, мы понимаем, что обрели новый центр тяжести, новую сторону нашего существа. Наше поколение все еще испытывает какие-то смутные предчувствия, что- то еще вызывает брожение. Появляются пророки, воз вещают истины; каждое слово приобретает новое звучание и вызывает неожиданные реакции. Поколение которое пресытилось Просвещением, начинает вновь серьезно относиться к религии. Выходят новые издания всех сколько-нибудь значимых книг нашей и других культур и получают другое толкование, чем еще каких-то десять лет назад; люди столь много говорят, читают и пишут о самых разных вещах, что даже самый равнодушный человек не может не ощущать серьезного беспокойства. Основываются новые сообщества, оживают старые, и чувство, что логическое устройство мира рассыпалось в нашем сознании, вынуждает человека обратиться к сверхчувственному. Это обращение к сверхчувственному всюду накладывает свой отпечаток — от высших сфер духа до примитивных глупостей базарных зазывал, наполняющих ими колонки газет. Война — великая поворотная точка, она обнаруживает себя в истории метафизики и в медицине, в нашем понимании души и в понимании государства, в отношении к деньгам и гражданскому праву. Все пока еще пребывают в поисках, слепо нащупывают путь, но чуть больше веры, чуть больше серьезности — и мы окажемся в другом мире.

Вера в сокровенный смысл наполняет нас, закаленное поколение, рожденное в раскаленном чреве окопов, полное гордости за свое прошлое. И хотя это прошлое связано с неудачей, мы не должны отсюда заключать, что оно было бессмысленным, как можно услышать от каждого торгаша на углу. То, за что гибнут мужчины, никогда не бывает бессмысленным. Даже единичная смерть полна смысла. Если бы мы сегодня вдруг оказались в той ситуации, то наверняка что-то сделали бы по-другому. Но, по сути, независимо от любого опыта, наша позиция осталась бы прежней. Пусть в наш адрес раздаются упреки, будто прошлое нас так ничему и не научило — мы знаем точно, что существуют вещи, которым нельзя научиться, ибо они врождены. Не будем судить по успеху или неуспеху, как любит делать чернь всех оттенков, а будем спрашивать себя о том, что необходимо делать. Увенчаются ли эти наши усилия успехом, мы не знаем; мы знаем точно одно — они полны смысла.

Великий источник и причину этой необходимости мы именуем судьбой. Благодаря судьбе мы выступаем не как слепые и случайные фигуры, а как творящая сила, цель которой нам неведома. Мы даже не знаем, есть ли у нее вообще цели, или это не что иное, как чистое божественное движение, одинаково великое и завершенное в любой момент. И чем, как не велением судьбы называть внезапно проснувшееся в нас чувство необходимого, которое часто заставляет нас действовать вопреки собственным интересам, жертвуя своим покоем, счастьем, миром и даже жизнью? Пусть же наша воля следует этой необходимости! Все мы переживали мгновения счастья, когда судьба захватывала и влекла нас своей железной рукой. Мы знаем, что с этими драматическими, не каждому поколению доступными мгновениями связана череда печалей и радостей. Но мы не отчаиваемся и обольщаемся, мы совершаем и желаем необходимого, того, что хочет судьба. Это великое «Да» счастью зачатия и болям рождения, готовность к неизбежной схватке, которая скрепляется печатью гибели самого борца. Соответствуют ли требования судьбы нашим требованиям или наши требования — вызову судьбы — это вопрос для профессоров, до которого нам нет никакого дела. Мы не видим здесь разделения, а только высшее единство, кентаврическое слияние лошади и наездника.

Итак, мы хотим необходимого. Почему? Потому что оно необходимо! Чего мы этим достигнем? Смысла. А это абсолютно достижимое и есть главное, даже если обретение смысла равносильно нашей гибели. Но мы, старые солдаты, привыкшие к суровым будням войны, никогда не придавали значения вопросам счастья-несчастья, спасения-гибели. Много ли зависит от нас?

Примечания:

  1. Витализм (неовитализм) — одна из вариаций философии жизни, которая исходит из фундаментального различия между машиной и живым организмом. В Германии виднейшим представителем неовитализма являлся биолог и философ Ханс Дриш (1867-1941). Знаменитые опыты с яйцами морского ежа должны были показать, что организм способен развиваться из нестандартного набора клеток эмбриона, тогда как машина не способна к самовоспроизводству (Driesch Hans, Philosophie des Organischen, Bde. 1-2, Leipzig, 1909). Во время учебы в Лейпциге Юнгер посещал лекции Дриша.
  2. Парафраз знаменитого 11-го тезиса Маркса о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его» (Маркс К., Тезисы о Фейербахе, в: Маркс К., Энгельс Ф., Сочинения в 50-ти т., т. 3» М., 1955-1981, с. 4).
  3. О прогрессе как «народной церкви XIX столетия» см. статью «Тотальная мобилизация».

*

«Der Wille», Standarte. Wochenschrift des neuen Nationalismus, Magdeburg, 1.  Jg., № 6 vom 6. Mai 1926, S. 126-130. Статья также выходила под общим заголовком «Основания национализма» («Grundlagen des Nationalismus», S. 73-78).

Поделись с друзьями!

Comments are closed.