Язык

Эрнст Юнгер

Предисловие к «Борьба за Рейх»

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

Предисловие к сборнику «Борьба за Рейх»  (1929)

Грядущему историку послевоенных лет, которые, как можно надеяться, будут называть годами немецкой революции, придется потрудиться над тем, чтобы привести их идейное многообразие хоть в какую-то систему, как того требует строгое историческое исследование. Разумеется, недостатка в идеях у него не будет. Ведь даже самые яркие моменты согласия не могут сравниться по силе с многообразием желаний и стремлений. Выходит так, что когда с жизнью что-то неладно, меньше всего она способна сопротивляться идеям; она даже испытывает своего рода сверхоплодотворение, состояние, порожденное усердной борьбой за место под солнцем.

Мы узнали на собственном опыте, как в такие мгновения оживают буквально все силы эпохи, что дремали, ожидая своего часа. Вся история будто пробуждается, и каждый момент прошлого как бы стучится в двери настоящего. Среди великих государств нет ни одного, у которого не было бы в нашей стране своего тайного Иностранного легиона. Как можно не заметить всех тех идей, взглядов, традиций, теорий, мечтаний, склонностей и отвращений, что пленяют наши сердца и умы, вербуя отряды своих приверженцев? Старые принципы рушатся, противоположности объединяются, все — игра, смена перспектив, которую неспособен осмыслить никакой рассудок; тут требуется скорее музыкальное чувство ритма.

Столь же необозримо и многообразие индивидуальных позиций. В истории политического развития отдельных личностей этой эпохи неизменно лишь само изменение. Но что же от них остается — политические лозунги, программы? В каких лозунгах и идеях, которым присягали на верность группы соратников, изначально не содержались червоточины будущего раскола? Кому не приходилось удивляться собственной недальновидности, когда наступало время принимать решения? А как они поведут себя завтра?

Посмотрим с другой стороны: так ли уж все это важно? Есть внутренняя необходимость, которая в решительные моменты расставляет всех мужей на свои места. Этой личной необходимости в жизни нации соответствует линия судьбы, которая проходит сквозь историю — какими бы не были ее отдельные факты. Так, мы вправе утверждать, что германский подвиг во время войны обладает безусловной ценностью, служит источником силы, несмотря на то, что война была проиграна. Вот бытие, что стремится к осуществлению, и в этом смысле одинаково ценны и взлеты, и падения.

Гораздо плодотворнее пытаться понять это бытие, нежели смену идеального ландшафта, в котором оно осуществляется. Применительно к людям: мужи важнее программ, поскольку программы изменяются, а подлинный характер неизменен. Превращение армий Французской революции в наполеоновскую армию невозможно было предвидеть, хотя и здесь, и там действовали одни и те же люди. Сегодня мы находимся в похожей ситуации, хоть и с обратным знаком: после великой войны властно заявляет о себе необходимость грандиозного переворота, какие открывают собой новые исторические периоды. И в этом смысле война — не результат, а первый факт революции. Мимо этого факта не пройдет никто, он определяет и направляет всякое бытие, невзирая на его идеологическое обрамление.

Этой задаче войны как переоценщика ценностей, великого разрушителя всего ставшего, отца грядущих вещей в человеке соответствует задача воина, то есть фронтовика. И если немецкая стихия в наше время произвела хоть один исторический тип, равновеликий другим историческим гештальтам, то это тип фронтовика. Он символ современного рабочего и бойца, с него начинается новый немецкий прорыв в мир. И далеко не случайно, что именно вокруг его фигуры возникает новая литература. Какими бы различными ни были оценки и мнения, фронтовик — ее тайный герой. Каждый догадывается о его стихийной мощи, за него сражаются самые разные партии, в нем все хотят увидеть отражение собственной воли.

Все известные нам литературные образы фронтовика имеют одну общую черту. Они показывают человека, предельно удаленного от всяких идеологий, но всегда готового к подвигу. Он ненавидит громкие слова и все же с необходимостью, о которой только что шла речь, появляется в самых опасных местах. Вот он — наивернейший признак бытия, которое не нуждается в обосновании извне, а само служит себе оправданием.

Действенно ли еще это бытие, жива ли еще среди нас эта субстанция — таков самый главный вопрос немецкой революции. Ее единственная задача — осуществить немецкую стихию в новом гештальте. На этом пути много загадок, но ясно, что решить их смогут только мужи. Поэтому следует энергично вступить в мир XX столетия, вдохнуть его сухой и опасный воздух и начать использовать его особые средства.

Широко распространено мнение, будто послевоенное время — время абсолютной утраты смысла, и положить ему конец может лишь чудо. Но мы не можем с ним согласиться.

Конечно, хаос очевиден — он проглядывает сквозь тонкую и рваную во многих местах оболочку. Но ставить знак равенства между хаосом и бессмыслицей способна лишь бюргерская математика. Хаос «угрожает» — но разве воин не чувствует себя в стихии опасности как рыба в воде? Покой и порядок, мирная экономика и идеал единения (который почему-то должен осуществиться на фоне всеобщей сонливости), поддерживаемое автоматами воззвание к разуму — под такими лозунгами собирались первые национальные батальоны на гражданскую войну, тогда как дельцы и политики старого стиля пытались устроиться в новых условиях.

Впоследствии элита фронтовиков1, которой отплатили черной неблагодарностью, жаловалась на то, что сражалась не на том фронте, и помогла упрочить свое положение тем, кто нажился — нет, не на революции — на крахе. Конечно, все это так, но верно и то, что фронт, растянувшийся на всю страну, был необходим, потому что к этому вынуждал противник. Но, к сожалению, противник оказался слабым и жалким. То были не революционные армии, готовые с твердой волей дать стране новый закон и защищать этот закон перед лицом всего мира, а восстание, желавшее захватить власть внутри страны, но не готовое нести внешнеполитическую ответственность. Оно родилось в момент общенациональной слабости. В результате совершенно неважно, выпало ли оружие из рук старого режима или было отнято с боем. Но роковым образом никто не смог поднять его, чтобы по меньшей мере заключить мир на иных условиях. А так изначально была обречена на провал любая попытка социальной реформы, поскольку нанесенный стране ущерб заведомо перекрывал любой положительный результат внутри страны.

Можно, пожалуй, утверждать (если воспользоваться уже в общем-то неактуальным различием между правым и левым), что уровень сражавшихся за левые ценности отрядов постепенно вырос. Сначала, в дни переворота, они играли негативную роль, так как не хотели войны. Но постепенно все изменилось. Бои в Рурской области, последовавшие за Капповским путчем, дали почувствовать новую волю. А в поздних формах коммунизма однозначно заявляет о себе позитивная и воинственная воля к власти. Но мы приветствуем все конкретное, ибо оно делает полезным даже сопротивление и зовет не к компромиссам и дебатам, а решениям.

Нередко похожие мысли можно слышать из уст национальных активистов. Они сетуют на то, что, мол, приходится противостоять в борьбе таким силам. Но жаловаться не стоит. Как никто не пойдет на уступки в вопросе о распределении материальных благ, так и здесь невозможен мир с теми, кто изменяет нации. Левые надеются, что из хаоса родится дикая необузданная жизнь, новый порядок, у которого, в отличие от бюргерского, будет два недостатка: еще большая занудливость и введение хлебных карточек на постоянной основе. Здесь причины и следствия совпадают. Кто не видит потенциала самых могучих жизненных сил мира, кто собирается от них отказаться, тот не имеет ни малейшего шанса воплотить свои конструкции в реальность.

С другой стороны, следует признать, что представляющие национализм силы до сих пор не смогли четко отмежеваться от легитимизма, от партий, от ресентимента обиженного класса, да и вообще от всего вечнобюргерского. Более того, им не хватало решительности, уверенности в собственных силах, сознания собственной правоты. Поэтому их борьбу за нацию можно было легко спутать с борьбой исключительно внутри нации. Им нужно сбросить с себя шелуху времени, забыть обо всех партийных интересах и решительно встать на сторону целого. Без поддержки они не останутся! Им придут на помощь товарищи: число молодых людей, испытывающих отвращение перед партийными дельцами, множится с каждым днем.

Но нация не вправе забывать той услуги, которую оказали ей эти люди, отстаивая границы страны в трудную годину. Приходится слышать, что они были всего лишь авантюристами — и это говорят о мужах, которые сразу после тяжелейшей из всех войн отправились в странный крестовый поход в Прибалтику. И обыватели бездумно повторяют эти слова! Да, если бы мы всегда имели таких ландскнехтов, что умеют напоследок стукнуть кулаком по столу, даже когда партия вроде бы сыграна. О вы, жалкий сброд! Неужели вы думаете, что наше юношество захочет в который раз пережевывать с вами избитые фразы Французской революции, а не предпочтет повернуться к вам спиной и двинуться новым маршем бок о бок с искателями приключений? Есть своя логика в том, что те, кто сражался за Родину, станут самыми заклятыми врагами либерализма, нарушителями вашего спокойствия, членами О. С.2, заговорщиками, которые не могли привидеться немцам, «самому нереволюционному» народу в мире, даже в самом страшном сне!

Не вправе мы забывать и о могилах у Аннаберга3, что молчаливо свидетельствуют о мужах, павших за немецкую землю, которую хотели сдать без боя. И разве не странно, что за жестокость, проявленную там, где измена неизбежно приводила к гибели и потому должна была караться смертью, потом выносили судебный приговор люди, которым подобающей наградой была тюрьма. Мы же громко заявляем, что национализм гордится этими осужденными!

Националистами были и саботажники из Рурского бассейна, пригоршня людей, любивших динамит и доказавших, что настоящий мужчина не боится превосходящих сил. Имя Шлагетера — наш первый символ, и движению, которое свято чтит это имя, не стыдно маршировать под знаменем национализма. «Погибнуть любя!» — эти слова Гёльдерлина4 могли бы стать его тайным девизом. Продолжать сражаться на оставленном всеми посту — что может быть более достойно памяти? Мужское начало — вот что имеет подлинное значение и действительно во все времена! Мы не перестанем изумляться тому, что даже в наше время бились сердца, готовые к героическим поступкам, а значит, понимавшие самую суть жизни.

Внутренние распри оставляют после себя чувство горечи. Больно видеть, как жертвуют собой лучшие люди — больно не из-за самой жертвы, поскольку любой такой поступок все равно приносит свои плоды. А горевать стоит из-за того, что в этих действиях нет ясного понимания, куда двигаться дальше, нет готовности отказаться от всякого компромисса. В то время, когда действительность истощилась до такой степени, что похожа на сон, именно сон оказывается той плодотворной почвой, которая должна возвыситься до действительности, а возможно и стала уже единственно реальной. Разрушение раскрыло перед нами целый мир возможностей. Но если посмотреть непредвзято, свободным от партийных интересов взглядом на предпринимавшиеся до сих пор попытки трагического решения, то можно увидеть, что все они делались за счет займов у враждебного нам слоя населения. И каждый из этих займов — материальных, идеальных или личных — будет нам предъявлен в решающий час. Мы должны понять, что борьбу следует вести за счет собственных ресурсов.

Поэтому не удивительно, что все восстания до сих пор приводили лишь к упрочению господства тех, у кого, как у дьявола, множество имен. Поздний либерализм, парламентаризм, демократия как господство числа, духовное офранцуживание и европеизация с ее метафизикой вагона-ресторана, американизм с его отождествлением прогресса и комфорта, ориентация на Восток в аспекте внутренней политики — все это скопище устаревших и чуждых идей похоже на телефонную сеть, к которой у немца нет доступа. А значит, нужно создавать собственную сеть и учиться говорить на собственном языке.

Есть все основания утверждать: этот язык находится в процессе становления и уже проникает во все сферы жизни. Государство как крона, венчающая дерево, стоит не в начале, а в конце этого развития. Поздний абсолютизм, что утратил всякий кредит доверия и держится лишь привычкой, — это лишь верхний слой, под которым ведется глубокая подрывная работа. В первые послевоенные годы все реальные силы мало чем отличались друг от друга, а потому были не способны к решающим действиям. Все это напоминает химический процесс: расщепление уже началось, но химические элементы еще не выделились. Однако сейчас становящееся все яснее отделяется от уже ставшего, которое еще удерживает его подобно неорганической оболочке. Если учесть все различия почв, из которых, подобно растениям, берут питательные соки два рейха — нынешний и грядущий, то результат можно предсказать заранее. Ставшее реальным держится лишь законом. Мы видим, как обманчивая видимость порядка становится все тоньше, все бессмысленней, все беззащитней перед лицом кризиса. И мы больше не хотим быть статистами при очередном кризисе.

А становящееся живет стихией, уходя корнями в хаос, в глубины жизни, где еще нет закона, но есть зачатки новых законов. Вот она, сущность национализма, новое отношение к стихии, к материнской почве, вспаханной огнем сражений военной техники, оплодотворенной потоками крови, — внимание тайному праязыку народа, который нужно перевести на язык XX века! Это отличает его от патриотизма, так или иначе связанного с легитимностью. Это отличает его от любого чисто духовного движения, так как он глубже любого духовного движения.

В нашу эпоху расцвело множество движений духовного, политического, экономического и культового характера; они сулят перемены. Но все они представляют лишь одну какую-то часть; их рычаги слишком коротки, чтобы сдвинуть с места что-то большое. И один национализм составляет исключение — при условии, что мы научимся видеть его так, как его и следует видеть. Он не идея, одна из многих. Он не ищет мерки, а сам задаст меру. С ним связано возвращение к материнскому бытию, которое в каждом столетии рождает новые гештальты. Мы видели: есть еще мужи, и они могут оплодотворять как воины. С ними началась немецкая революция, и чтобы завершить ее, нужно быть только достойным ее.

Примечания:

  1. То есть фрайкоры.
  2. «Организация Консул» — название тайной организации «консула» Херманна Эрхардта, внутри которой якобы готовились самые громкие политические убийства периода Веймарской республики.
  3. Речь идет о стратегически важном населенном пункте в Верхней Силезии, из которого немецкие фрайкоры вытеснили польских повстанцев в мае 1921 года.
  4. Юнгер цитирует строчку из четвертой строфы известной оды Фридриха Гёльдерлина Гейдельберг: «Und der Jüngling, der Strom, fort in die Ebne zog, | Traurigfroh, wie das Herz, wenn es, sich selbst zu schön, | Liebend unterzugehen, | In die Fluten der Zeit sich wirft» («В даль раздольных долин южный бежал поток, I Грустно-радостный, как сердце любящее, | Когда манит его разлука | Броситься в струи времен», пер. В. Куприянова).

*

«Vorwort», Der Kampf um das Reich, hrsg. von Ernst Jünger, Essen: Deutsche Vertriebstelle «Rhein und Ruhr» Wilhelm Kamp, [1929], S. 5-9. Этот роскошно изданный том предназначался для широкой аудитории (по сравнению с Никто не забыт) и включал в себя помимо предисловия Юнгера 19 статей его единомышленников — Людвига Альвенса, Ханса Фишера, Герхарда Гюнтера, Эдмунда Шульца, Хартмута Плааса, Эрнста фон Заломона, братьев Грегора и Отто Штрасссров и др.

Поделись с друзьями!

Comments are closed.