Язык

Эрнст Юнгер

Кровь

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

Кровь (29 апреля 1926 года)

Наша общность должна быть общностью крови — таково первое наше требование. Но что есть кровь? Этот вопрос прост и сложен одновременно. В нем обнаруживается глубочайшее противоречие между познанием и чувством.

Всякий, кто действительно ценит жизнь, чувствует, что это такое — своя кровь. И еще он знает, что труднее всего говорить о тех мгновениях, когда эта текучая стихия жизни приходит в волнение. Кровь нельзя выразить посредством слова. Язык подобен сетке, сквозь ячейки которой ускользает, едва поднявшись на свет из глубины, весь обильнейший улов. Язык заключает в себе содержание подобно стенам дома, и лишь через оконные проемы струится магическое свечение. Тайный, неизреченный жар, будучи выражен в слове, становится матово-бледным, бесцветным. Даже самый богатый язык — лишь искусная рамка для таинственных картин, видимых лишь внутреннему взору.

Кровь глубже, чем все, что о ней говорится и пишется. Колебания ее темных и светлых масс рождают чарующие мелодии, а они то навевают грусть, то наполняют грудь  счастьем. Они то влекут нас к людям, пейзажам, вещам, то отталкивают от них. То великое нечто, что открывается нам в силуэтах гор, в горизонте равнин, игре облаков на небе, в человеческом смехе, в движениях зверя или цветовой палитре картины, создатель которой, возможно, давно уже умер, — одним словом, тот неповторимый акцент, который придает всем окружающим нас вещам сама жизнь, определен своеобразием крови. Явление нам дано, но сила и богатство крови впервые придает ему ценность, делает его чем-то значимым, символическим и глубоким. С помощью глаз мы видим, с помощью ушей слышим, с помощью рук осязаем, с помощью мозга воспринимаем чужие мысли, но только кровь решает, останется ли все это мертвой материей или же будет наполнено живым дыханием. Мы воспринимаем предметы посредством нервов и органов чувств, посредством же крови нам раскрывается их глубинная суть. Благодаря чувствам мы познаем, благодаря крови — признаем. Благодаря крови мы ощущаем свою чуждость или родство.

Кровь чувствует родственную связь одного человека с другим. Мы живем в переполненном мире и уже неспособны понять, насколько счастлив может быть человек, обнаруживший это родство, поскольку тяга к рационализации притупила его инстинкты. Лишь одиночество, лишь сильные различия в расе и стихийные происшествия способны вновь пробудить это могучее, дремлющее внутри человека чувство. Даже такой холодный и трезвый автор, как Стенли1, говорит, что испытал пьянящее и ни с чем несравнимое ощущение, когда вернулся из путешествия по Конго и после многих лет, проведенных среди эбеново-черных людей, увидел первого белого человека.

Но даже среди современной цивилизации, в этом предельно механистическом мире, мы не в силах избежать влияния крови. Рукопожатие, которым обмениваются мужчины, встреча взглядов, тон голоса, вне зависимости от содержания речи, походка, выправка, движение и мимика — воспринимая тысячи незаметных вещей, даже не думая о них, мы говорим на языке крови, сама кровь говорит в нас, взывая, притягивая или отталкивая. Несмотря на множество масок, Я и Ты достигают взаимопонимания благодаря тайному языку, который раньше всех языков. А там, где есть общее между Я и Ты, там должно быть и нечто большее, некая среда, включающая в себя обе стороны, — подобно тому, как даже в безвоздушном пространстве мы допускаем некий эфир, пропускающий луч света. Это большее есть судьба, связующая одиночек узами общего чувства, общего смысла. Отдельными чувствами мы воспринимаем лишь верхушки явлений, а подземные сплетения корней, то тут, то там выстреливающие новыми ростками, настоящие связи, по сравнению с которыми индивид — ничто, ибо только они обладают рождающей силой. Обо всем этом мы догадываемся благодаря крови, обретая в ней счастливое чувство сплоченности и единства.

Если какая-то общность не имеет такого чувства, значит она как общность мертва. Народ, не ощущающий кровных уз, является простой массой, физическим телом, неспособным подняться над материей и явить силу высшей жизни. Внутри такой общности уже нет места невероятному, его ослепительный свет больше не может утешить человека в минуты слабости, повсюду царят одни только законы механики. Ради такой общности не стоит ни жить, ни умирать, ни рожать детей, ни растрачивать творческих сил где-либо еще вне индивидуальной сферы. У нее больше нет ни судьбы, ни крови, готовой принять эту судьбу.

А ведь две эти вещи придают жизни великое напряжение, смысл, достоинство и трагическое содержание. Судьба и кровь. Первая — незримая сила, вторая — стихия, в которой обнаруживается судьба. Лишь благодаря ей мы можем всецело осмыслить сущность крови.

Кровь без судьбы подобна незаряженной батарее, магниту без притяжения. Чистота и порода крови, добротность ее смешения не имеет ни малейшего значения без великой силы судьбы. На ней, как на пробном камне, проверяется ценность крови.

Поэтому мы отвергаем все попытки подвести под понятия расы и крови какое-то рациональное обоснование2. Доказывать ценность крови с помощью мозга, средствами современного естествознания — все равно что заставлять кнехта отвечать за господина. Мы не желаем слышать о химических реакциях, инъекциях крови, формах черепа и арийских профилях. Все это рано или поздно обернется безобразиями и мелочными склоками, открывая для интеллекта дверь в мир ценностей, которые он не в силах понять, а способен лишь уничтожить. Кровь не нуждается в проверке легитимности и доказательствах, особенно если речь идет о родстве с павианом. Кровь — то горючее, что питает метафизическое пламя судьбы. Ее химический состав может быть каким угодно, для нас он не имеет значения. Пусть ученые мужи разглядывают в микроскопы кровяные тельца и ведут о них споры. Такими вопросами страницы книг испещряет дух, но жизнь заполняет пространство судьбы чем-то иным.

Магнетическая сила крови не нуждается во внешних материальных признаках. Она обладает не логической, а символической ценностью. Ее носители находят друг друга подобно двум бабочкам в ночной долине: она узнают друг друга за милю. Они чувствуют, когда приходит их время, подобно стаям перелетных птиц, которые чутьем знают больше всех метеорологических станций мира. Они во всем следуют неумолимому зову судьбы задолго до того, как историки напишут об этой необходимости книги. Кровь верно чует, откуда ждать опасности, а откуда — поддержки. Ее нельзя обмануть, завязать ей глаза, потому что она видит без света.

Только там, где кровь связывают узы судьбы, рождается общность крови. Не будь этих уз, семья, аристократия, народ — все утратило бы свой смысл, все глубокие древние чувства стали бы мишенью для насмешек со стороны освобожденных умов, наглых и циничных литераторов. Все уравнивается, разлагается и размазывается по поверхности, нивелируются любые творческие отклонения, и в пустыне общих истин отмирает чувство особенного, чувство органической связи. Оскорбления в адрес общности больше не воспринимаются индивидом как плевок в лицо, крупные достижения индивидов больше не вызывают гордости у всех, никто больше не узнает себя в вождях, и там больше нет потрясающего чувства сплоченности, которое наполняет большие города величайшим ликованием жизни. А вместе с утверждением возвышенной, вневременной жизни исчезает и презрение к смерти, ведь оно связано с пониманием того, что отдельный человек обладает смыслом и ценностью только в силу соотнесенности с высшей, сверхличной ценностью. Воля к жертве, эта божественная, примиряющая со смертью стихия, угасает.

Для крови движение предпочтительнее цели. Кровь не знает прогресса, ибо ее воля стремится и достигает абсолютного в любое время, в любом пространстве и в любой общности. Все дело в интимности связи и нерушимой силе. Оттого мы признаем героические деяния всех эпох и всех стран. Наша любовь к Риму не исключает любви к Ганнибалу. В Наполеоне мы видим удивительное воплощение жизненной энергии. Мы ценим великие, запятнавшие себя кровью фигуры Французской Революции от Мирабо3 до Робеспьера4, каждую по-своему, и любые примеры насилия перестают нам казаться ужасными, как только мы вспоминаем о хладнокровном Баррасе5. Мы воздали бы должное и нашей революции, если бы за нее пролилось столько же крови.

Оценивая нас, потомки будут взирать не на цели, которые мы преследовали. Цели достигнуты, задачи выполнены, поставлены какие-то другие задачи. Главное, что эти задачи — лишь внешняя, преходящая оболочка судьбы. Судьба же существует всегда, и только свежая кровь утверждает себя все в новых и новых формах. Будут оценивать нас и не меркой успеха. Важно лишь одно — доросли ли мы до необходимости нас самих или же нет. Спартанцы Леонида погибли, но в их подвиге исполнился абсолютный смысл. Никогда, ни в одном месте и никакими средствами жизнь не будет способна совершить более возвышенный подвиг.

Нет, не по нашим успехам станут судить нас — спрашивать будут лишь о том, как громко звучало наше «Да», как ярко горело в нас пламя воли. И вот тогда-то мы с гордостью сможем сказать, что и на нашу долю выпало счастье достичь абсолюта на новом витке судьбы. О нас свидетельствует каждый линкор, ушедший под воду с поднятым флагом. И все, кто были на нем, от адмирала до простого кочегара, — герои, связанные единством крови и исполненные презрения к смерти. О нас молчаливо свидетельствуют и солдаты окопной войны, которые бесстрашно глядели навстречу военной технике и пали сраженные замертво, с диким восторгом приняв высшее бытие.

Все это отложилось в вечности. Мы же стоим посреди изменившегося мира. К новым целям стремится наша кровь, жаждет новых идей, чтобы пьянеть от них, новых движений, чтобы до изнеможения отдавать себя им, новых жертв, чтобы в них отрицать самое себя. Кровь хочет причаститься великой любви; она жаждет жить и умереть за нее.

Примечания

  1. Британский авантюрист Генри Мортон Стенли (1841-1904) составил повествование о своем путешествии к истокам Нила. По признанию Юнгера, оно было одной из его любимых книг (Семьдесят минуло, запись от 14 августа 1965 г.).
  2. В своих рассуждениях об иррациональной связи расы, крови и судьбы Юнгер весьма близок О. Шпенглеру. Ср.: «[…] раса, подобно времени и судьбе, является чем-то таким, что имеет абсолютно определяющее значение для всех жизненных вопросов, о чем всякий человек ясно и отчетливо знает до тех пор, пока он не совершает попытку постигнуть се рассудочным, а потому обездушивающим препарированием и упорядочиванием. Раса, время и судьба неразделимы. В то самое мгновение, как к ним приближается научное мышление, слово „время“ приобретает значение измерения, слово „судьба“ — значение каузальной цепи, а раса, в отношении которой мы все еще обладаем вполне надежным чувством, делается необозримой сумятицей абсолютно разных и разнохарактерных отличительных особенностей, беспорядочно блуждающих по всем ландшафтам, культурам и племенам […]. В противоположность языку раса исключительно несистематична. В конечном счете каждый отдельный человек и даже каждое мгновение его существования обладает собственной расой. Поэтому единственным средством освоения тотемной стороны жизни будет не подразделение, но физиогномический такт» (Шпенглер О., Закат Европы, пер. И. И. Маханькова, т. 2, М.: Мысль, 1998, с. 133-134)
  3. Оноре-Габриэль Рикетти, граф де Мирабо (1749-1791) — французский памфлетист, оратор и политик.
  4. Максимилиан де Робеспьер (1758-1794) — французский юрист и политик, с июля 1793 г. по июль 1794 г. фактически диктатор Франции, ответственный за якобинский террор.
  5. Поль-Жан-Франсуа-Николя, виконт де Баррас (1755-1829) — французский политик, с 1795 г. председатель Директории.

*

«Das Blut», Standarte. Wochenschrift des neuen Nationalismus, Magdeburg, 1. Jg., № 5 vom 29. April 1926, S. 104-107. Статья также выходила под общим заголовком «Основания национализма» («Grundlagen des Nationalismus. Vier Aufsätze von Emst Jünger», Stahlhelm-Jahrbuch 1927. Im Auftrage der Bundesleitung des «Stahlhelm», Bund der Frontsoldaten, hrsg. von Franz Schauwecker, Magdeburg: Stahlhelm-Verlag, 1927, S. 68-73).

Поделись с друзьями!

Comments are closed.