Язык

Сознание правоты того дела, которое он отстаивал, придавало Желябову на суде избыток сил, так удивлявший (а то и восхищавший) очевидцев даже из враждебного лагеря. Держался он гордо, выступал красноречиво и с такой уверенностью в себе, какой недоставало ни прокурору, ни судьям. Зная, что его ждет виселица, он был полон неиссякаемого оптимизма, который сквозил и в том, как оживленно он переговаривался с товарищами, особенно с Перовской, сидевшей рядом, и в том, как деловито вмешивался в допрос свидетелей и как последовательно вел свою программную речь через 19 окриков первоприсутствующего, и в том, с каким достоинством одернул он взглядом сановную публику, когда она зашикала на его слова «я русский человек». Только великий оптимист мог чуть ли не с веревкой на шее смеяться над злобой своих палачей. Когда прокурор, наращивая мстительную патетику своей речи, сказал: «Из кровавого тумана, застилающего печальную святыню Екатерининского канала, выступают перед нами мрачные облики цареубийц…», Желябов рассмеялся. Прокурор смолк, судьи и публика оцепенели; какое-то время в судебном зале под сенью громадного портрета убитого царя слышен был только звонкий смех «цареубийцы». И хотя через минуту внешне все вновь встало на свои места, а Муравьев сумел даже ввернуть в речь ловкий верноподданнический экспромт («когда люди плачут — Желябовы смеются»), смех Желябова все-таки смазал эффект разглагольствований прокурора о клейме мрака на душах и лицах революционеров, а в значительной степени и эффект всей обвинительной речи.

Поведение Желябова на суде возвысило перед общественным мнением не только партию «Народной воли», но и его самого как лучшего ее представителя; Даже враги признали это. Составители официальной «Хроники социалистического движения в России» князь Н.Н. Голицын и жандармский генерал Н.И. Шебеко выделили Желябова из всех русских революционеров, дав ему характеристику, в которой сквозь ненависть проскальзывает невольное уважение к личности вождя «Народной воли»: «То был страшный Желябов, великий организатор новых покушений в местностях и условиях самых разнообразных и неслыханных. Он обладал удивительной силой деятельности и не принадлежал к числу дрожащих и молчащих. Невозможно допустить, чтобы хоть тень раскаяния коснулась его сердца в промежутке между организацией преступления и часом его искупления; на следствии и суде он выказал наибольшее присутствие духа и спокойное, рассудительное хладнокровие; он входил в малейшие детали и вступал в спор с судьями и прокурором; в тюрьме он себя чувствовал в нормальном состоянии и моментами проявлял веселость…»

Николай Троицкий «Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма 1866—1882 гг.»

Поделись с друзьями!

Comments are closed.