Язык

Эрнст Юнгер

Война как внутреннее переживание

Статья из сборника статей Эрнста Юнгера.

В очередной своей статье автор рассказывает читателям о различиях между внешним (доступным многим) и внутренним переживанием войны, о силах судьбы и роли техники в крахе старой эпохи. Статья продолжает начатую в «Техническом сражении» тему техники и работы, которая уже в 1932 году выльется в очерк «Рабочий», подробно раскрывающий оригинальное видение тех стремительных процессов, которые разворачивались в послевоенной Европе.

Война как внутреннее переживание (11 октября 1925 года)

Поколению фронтовиков выпало на долю такое испытание военной техникой, какое редко случается в истории. Но не всякому внешнему переживанию должно соответствовать столь же сильное переживание внутреннее. Внешнее переживание может испытать всякий, кого случай вовлек в бурный водоворот событий, внутреннее же даровано не всякому. Жажда, голод, холод, переутомление, ранения, боевое воодушевление, опасности и страх смерти — все это непосредственно связано с телом и никоим образом не тождественно внутреннему переживанию. Ничего не значит и тот факт, что один сгибается под ударом превосходящих сил, другой — сопротивляется им и сам проявляет жестокость. Главное — это психическая связь с внешними событиями и предчувствие вышестоящей, надличностной силы. Она обнаруживается в судьбе народов и отдельных индивидов. Чтобы ощутить ее, вовсе не нужно иметь множество внешних переживаний. Она доступна как отшельнику в келье, так и воину в гуще кровопролитного сражения.

Сразу после войны читающую публику захлестну поток исповедей. Но больше всего шуму наделал Le Feu Барбюса 1. Авторы претендовали на то, чтобы постичь войну в ее глубочайшей сути и думали, что смогут навсегда с ней покончить. Но такая быстрота реакции на события не могла не вызвать подозрений у людей с обостренным критическим чутьем. В пользу «отмены войны» — словосочетание, надо сказать, в высшей степени наивное — выдвигался тот аргумент, что, мол, война — это безнравственное действие. Можно было бы ожидать, что само это притязание, сама попытка повлиять на нравственный облик культуры будет оправдана исходя из нравственной установки индивидуума. Но читатель не находил в этих книгах ничего, кроме описаний голода и жажды, пустых глазниц и вылезших наружу внутренностей. Короче говоря, ничего, кроме мрачной изнанки войны, о которой люди в общем-то догадывались и так. Конечно, раньше не было ни фугасов, ни газовых атак, ни танков, ни ураганного огня. Понятно, что именно технические новшества определили их отношение к войне. Но разве к ним сводится психологическое переживание войны? Разве можно извлекать моральные следствия из простого увеличения технического арсенала? Но почему же эти люди не протестовали тогда, почему они умничают только теперь, когда залпы уже отгремели? Боялись власти? Но что это за нравственность, которая пресмыкается перед властью? Да у последнего пехотинца, который шел в атаку и встречал свою смерть в бою, было больше внутренней твердости, чем у них! Мы будем не так уж далеки от истины, если увидим в этой реакции страх, скрашиваемый за счет моральных фраз. Еще не было такого человека, который бы доказал нам, что индивид, жертвующий собой ради высшего задания, поступает безнравственно, или же безнравственно государство, требующее от индивида этой жертвы. Наоборот, речи всех этих барбюсов полны махрового материализма. К нему, впрочем, не стоит относиться трагически, потому что он потеряет силу, как только перестанет внушать страх и ужас. На самом деле, когда они говорят о душе, то не отличают ее от нервной системы.

Настоящее душевное переживание — редкость как в военное, так и в любое другое время. Говоря о нем, приходится говорить о «переживании для немногих». Несомненно, за время войны произошло психологическое развитие, более того, оно оказалось главным и чем-то новым для поколения, воспитанного в марксистско-дарвинистском духе. Постепенно о себе начинают заявлять те немногие, которые испытали это важное переживание — ведь то, что было завоевано в горниле испепеляющей войны, обязательно созреет не сегодня, так завтра. Боль и страдание обнаруживаются сразу, и о них можно кричать на все стороны. Но по-настоящему пережитое в глубине души проявляется лишь постепенно.

Выстрел 12-дюймового орудия. Сомма. Третья Французская республика. Август 1916 года

Пытаясь нащупать новую и незнакомую стихию, таящуюся в душевных глубинах европейского юношества, мы поймем, что здесь, как и в любом другом случае, фактическое переживание зависит от самого переживаемого материала. Поэтому нам следует перенестись на Сомму — в том сражении впервые родилась война, которая отвечает сущности нашей эпохи, а военное искусство после долгой, бесплодной паузы смогло наверстать отставание от других форм проявления нашей воли к жизни.

Мы видим лучших представителей своих народов среди обезображенного ландшафта — изрытые воронками поля, швы окопов, разбомбленные деревни. Здесь они прошли испытание войной, к которой лучше всего подходит имя промышленной войны (Produktionskrieg). Воля к уничтожению в чистом виде проявляется посредством машины, смерть предстает в техническом облике. Особенно безрадостна эта картина потому, что смерть не прибегает к своим изощренным средствам. Охота ведется на такую ценную дичь! Но смерть отказывается от изысканного развлечения ради массовой мясорубки. Никто не целится, каждый квадратный метр земли планомерно обрабатывается гранатами. И даже если гранаты взрываются не все, то за них дело довершают два-три слепых попадания или мощный рикошет от разбитого орудия. Все это опять-таки связано с массой. Ускорение в чем-то сравнимо с сезонной распродажей, производство похоже на изготовление дешевых товаров, которые заполоняют целые провинции. Откуда-то из глубины, из тыла один за другим катятся по блестящим рельсам товарные составы, на всех фабриках гудят приводные ремни, во всех шахтах идет лихорадочная добыча угля и руды, в огромных промышленных зонах день и ночь пылают доменные печи. Снабжение хорошо поставлено, адский огонь может поддерживаться сколь угодно долго. Промышленная эпоха на самом деле сумела создать волшебный ландшафт, очень близкий мощным видениям Данте: белое пламя чистилища, огонь технического сражения.

somma full

Чистилище? В детстве мы посмеивались над этим предрассудком, но теперь мы постепенно стали понимать тот глубочайший смысл, который вкладывало средневековье в этот символ очищения через пламя, выжигания огнем греховного в человеке. Но каким образом этот символ, уже предполагающий некую вину, можно отнести к находящимся под обстрелом мужчинам? Большинство из них еще слишком молодо, чтобы иметь хоть какое-то цельное представление о своей эпохе. Некоторые из них мирно и праведно жили в своем замкнутом мирке, пока сила судьбы не вырвала их оттуда и не бросила в такую пустыню, которую они еще два года назад не могли представить себе даже в самом страшном сне.

Правда, если для человека нет ценности более высокой, чем ценность личности, то он вряд ли сможет найти здесь ответ, ему придется примириться с тем, что здесь происходит нечто бессмысленное или же совершается грандиозное преступление, вина за которое должна быть возложена на руководство. От такой постановки вопроса отталкивается революционер: он всюду видит цепочки причин и следствии и обвиняет во всем вождей собственного народа; от него отличаются националист, который обвиняет во всем лидеров другого народа, и пацифист, который видит причину несчастий в тех и других сразу.

Но путь судьбы иной. Одна из великих заслуг Шпенглера состоит в том, что он сумел ясно и убедительно показать различие между судьбой и причинностью, между душой и рассудком. Тот, кто усвоил это различие, не поддастся ложному искушению мерить рассудочными категориями причинности душевное переживание. У судьбы свои собственные законы, и эти законы предполагают последовательность высшего порядка.

Судьбе неведома личная ответственность. Ее неотвратимая поступь скрывается за чередой внешних событий, но в самый неожиданный момент, когда защита и безопасность были вроде бы гарантированы, внезапно сводятся все счета. Хороший пример — Людовик XVI. Ему пришлось заплатить своей кровью за то, в чем он лично меньше всего был виновен. С этой точки зрения следует рассматривать и душевное переживание войны. Только здесь накопившиеся долги выплачивает все поколение, в глубине души оно переживает крах целой эпохи и ее мировоззрения. И хотя большинство переживало его подобно животным, которые страдают, не ведая, почему, однако это неважно, ибо судьба не раскрывает своих оснований, а человек довольно поздно догадывается о безусловной необходимости.

Да, здесь сама материя вершит страшный суд над целой эпохой, которая поклонялась материи, веществу, как Богу. Первые намеки стали появляться еще в вильгельмовскую эпоху, в ее экономических и общественных тенденциях, а также в глубокой внутренней неудовлетворенности, толкавшей на поиск новых путей, но не дававшей истинного освобождения. В том воодушевлении, с которым приветствовали начинавшуюся войну, чувствовалась надежда на то, что сейчас наконец произойдут великие перемены, появится нечто совершенно новое. Правда, никто не мог предвидеть, что это случится именно так. Но вот дух времени повернулся к нам и показал свое проклятое лицо. Он явил себя самым молодым, здоровым и сильным представителям народа; он оповестил о себе страшными ударами тяжкого молота. Кто действительно пережил это, тот не мог более сомневаться в том, что рушится не просто какое-то государство или какая-то система, а все мировоззрение, нравственные устои целой культуры. Самое страшное заключалось не в самом факте войны, ибо войны были всегда и никуда не исчезнут, но в ее физиогномии, где отразились мельчайшие складки нашего внутреннего устройства. Ужасная зияющая пустота царила среди оргий технической битвы, и у нас нет оснований гордиться отражением нашего времени, смотрящим на нас из зеркала промышленной войны. Одна только героическая позиция одиночки, искупившего неведомую ему вину, освещает своим ярким светом мрак пустыни. Но за ней скрывается лишь страдание, а не освободительное и могучее деяние.

Таково собственно душевное переживание этой войны вспыхивающее подобно огню понимание неотвратимого краха целой эпохи. Это заметил даже материалист, но, попытавшись сделать отсюда собственные выводы, не смог избавиться от своего представления о чередовании разного рода систем и формаций. Нельзя лечить внешними методами там, где необходимо внутреннее преображение.

Преображение начало совершаться, как и в случае с внешним переживанием, уже в ходе войны. И хотя солдат может формировать свое суждение лишь на основании военных событий, но речь идет не о том, что переживается, а о том, как это переживается. Игра душевных сил находит свое внешнее выражение во всем, нужно лишь уметь видеть.

Поэтому мы не ошибемся, если на основании внешних стратегических проявлений сделаем вывод о лежащей в их основе нравственной бессознательной позиции. В ходе последних сражений этой войны, незадолго перед нашим крушением, проявилась новая установка по отношению к технике, связанная не с попыткой приспособления, а с волей и желанием подчинить ее внутренним силам. И хотя эти попытки совершались как будто вслепую, но все же их нельзя оставлять без внимания. То важное, что проявилось среди гибельного разгула военной стихии, имеет значение для всех областей нашей культуры. Уже в этих первых проявлениях воли технически более слабый встает на деятельную почву, и это знаменует серьезные перемены.

Военная техника — всего лишь материя, из которой душа на ощупь, вслепую создает свои образы. Но если нет внутренней силы и инстинктивной точности движений, то материя становится самоцелью, независимой, бурлящей стихией. И наоборот, если есть только внутренняя сила, а внешние средства отсутствуют, то происходит отказ от всякой попытки преобразить видимый мир, а значит, и отказ от счастья, которое состоит в живой деятельности. Это может быть идеалом для какого-нибудь индуса, но не для нас. Наш идеал — внутренняя мощь, сила души, творящая в зримом мире свои символы и памятники, подобно тому, как душа готического человека возводит грандиозные соборы и устремляется с ними ввысь. Господствующий над материей господствует и над собой — таков совершенный человек.

Потому удивительное стремление к безграничному виденное нами на примере империализма, может иметь успех только в том случае, если будет восполнено душевной глубиной. Этой глубины нам не хватало накануне войны; не было ее и в других, и потому в результате войны не возникло никакой сверхимперии. Но непосредственно от крушения старой эпохи тянутся новые нити. Приобретенный на войне душевный опыт важен не только на войне, ибо является условием нового времени. И то, что немецкий человек пережил самые страшные испытания, должно стать для нас не только уроком, но и вселить надежду на будущее.

Примечания:

  1. Анри Барбюс (1874-1935) — французский писатель и общественный деятель. С началом Первой мировой войны ушел на фронт рядовым-добровольцем, был дважды награжден. В романе Огонь (Le Feu, 1916; рус. пер.: Барбюс А., Огонь. М.: Наука, 1985) изобразил ужас окопных будней и массовую гибель людей. Роман получил Гонкуровскую премию 1917 г. и был признан одним из лучших романов о войне. Барбюс выступал с проповедью пацифизма, социального равенства и интернациональной солидарности интеллектуалов; основал также Всемирный комитет против войны и фашизма.

*

«Der Krieg als inneres Erlebnis», Die Standarte. Beiträge zur geistigen Vertiefung des Frontgedankens. Sonderbeilage des Stahlhelm. Wochen­schrift des Bundes der Frontsoldaten, Magdeburg. 1. Jg., № 6 vom 11. Ok­tober 1925, S. 2.

Поделись с друзьями!

Comments are closed.