Язык

Нигилизм

Продолжаем цикл «Этика русской революции». Вторая часть рассказывает нам о русском нигилизме. Популяризированная пером Ивана Тургенева и принятая революционерами концепция начинает жить собственной жизнью. В лице Базарова Тургенев изобразил немногочисленных молодых российских интеллигентов, которые столкнулись с мрачными реалиями жизни при Николае I. Оказавшись в тисках между фанатично-реакционным государством и безграмотным нищим крестьянством, но воодушевляемые своей образованностью и идеалами, эти молодые мужчины и женщины не могли никуда податься. Суровые, не склонные к сентиментальности, они смотрели с омерзением на окружающий мир и презирали тех, кто декламировал стихи Пушкина, не меньше, чем начальников царских тюрем*.

Русский нигилизм, фактически сросшийся с революционным движением до такой степени, что в правительственной прессе революционеров напрямую именовали нигилистами, приписывая им различные мерзостные черты, — возник, как в общем-то и само движение, в начале 60-х годов XIX века, хотя ещё в 40-х годах отдельные проявления его имели место быть.

Отрицание общественной морали, игнорирование этикета, экстравагантное поведение отличало нигилистов 40-50-х годов, чей бунт против общественного уклада был скорее стихийным и неосмысленным. Таким, например, «стихийным» нигилистом был Михаил Петрашевский, руководитель первого в России политического кружка, который условно можно было бы назвать социалистическим. Совершенно неадекватный, по воспоминаниям тех из обывателей, кто с ним имел счастье столкнуться, Петрашевский не только отличался вызывающе-хулиганским поведением (вроде посещения в женском платье службы в Казанском соборе, где бородатый Петрашевский ударил жандарма, поинтересовавшегося, не переодетый ли он мужчина), но и сумасшедшим революционным запалом. Так, свой собственный особняк он превратил в центр политического брожения петербургской интеллигенции, значительную часть наследства истратил на покупку и размножение запрещённых цензурой книг, а своё небольшое имение в новгородских лесах на личные средства попытался переоборудовать в первую в России коммуну-фаланстер в фурьеристском духе утопического социализма. К сожалению, ментально серые и забитые крепостные, не желавшие менять свой устоявшийся веками примитивный быт, не оценили энтузиазма своего барина, не поняли всех перспектив коллективного хозяйства, и сожгли к чертям избу-фаланстер со всем купленным для новой жизни скарбом и инструментом, доведя Петрашевского фактически до разорения. Неизвестно, как бы Петрашевский выкручивался из своего тяжёлого финансового положения, но спустя 4 месяца после провала попытки создать фаланстерию он был арестован и осужден на смертную казнь, заменённую в последний момент на пожизненную каторгу.

Понятно, что нигилистами, отрицавшими не только политико-экономическую систему России, но и выращенную на её почве этику и нравственность, были и те, кого принято именовать духовными отцами русского революционного движения, — Герцен, Огарёв и Бакунин, — вносившие свою лепту в формирование русского нигилизма. Однако как более-менее целостная концепция нигилизм сформировался лишь в 60-х годах, и основным популяризатором этой концепции стал Тургенев, обрисовавший в своём романе «Отцы и дети» карикатурный образ революционного демократа Базарова. Несмотря на то, что образ этот носил скорее саркастический характер, он живо был принят подлинными революционными демократами эпохи, одним из которых стал редактор прогрессивного журнала «Русское слово», «отец русского нигилизма», Дмитрий Писарев.

Именно из-под его пера в 1862 году, в самый разгар т.н. «первой революционной ситуации», когда демократическое меньшинство ожидало анонсированного взрыва негодования со стороны обманутых земельной реформой крестьян, вышла концептуальная статья «Базаров», некий отзыв-рецензия на тургеневскую писанину, в котором Писарев довольно чётко определяет характерные черты нигилиста.

Дмитрий Иванович Писарев

Дмитрий Иванович Писарев

В первую очередь, такой чертой является презрение к мещанской, совершенно тупой и бездумной толпе приспособленцев и лицемеров:

«Масса во всякое время жила припеваючи и, по свойственной ей неприхотливости, удовлетворялась тем, что было налицо. Только какое-нибудь материальное бедствие, вроде «труса, глада, потопа, нашествия иноплеменных», приводило массу в беспокойное движение и нарушало обычный, сонливо-безмятежный процесс ее прозябания. Масса, составленная из тех сотен тысяч неделимых, которые никогда в жизни не пользовались своим головным мозгом как орудием самостоятельного мышления, живет себе со дня на день, обделывает свои делишки, получает местечки, играет в картишки, кое-что почитывает, следит за модою в идеях и в платьях, идет черепашьим шагом вперед по силе инерции и, никогда не задавая себе крупных, многообъемлющих вопросов, никогда не мучась сомнениями, не испытывает ни раздражения, ни утомления, ни досады, ни скуки.

Эта масса не делает ни открытий, ни преступлений, за нее думают и страдают, ищут и находят, борются и ошибаются другие люди, вечно для нее чужие, вечно смотрящие на нее с пренебрежением и в то же время вечно работающие для того, чтобы увеличить удобства ее жизни. Эта масса, желудок человечества, живет на всем на готовом, не спрашивая, откуда оно берется, и не внося с своей стороны ни одной полушки в общую сокровищницу человеческой мысли. Люди массы у нас в России учатся, служат, работают, веселятся, женятся, плодят детей, воспитывают их, словом, живут самою полною жизнью, совершенно довольны собою и средою, не желают никаких усовершенствований и, шествуя по торной дороге, не подозревают ни возможности, ни необходимости других путей и направлений. Они держатся заведенного порядка по силе инерции, а не вследствие привязанности к нему; попробуйте изменить этот порядок — они сейчас сживутся с нововведением; закоренелые староверы являются самобытными личностями и стоят выше безответного стада.

А масса сегодня ездит по скверным проселочным дорогам и мирится с ними; чрез несколько лет она сядет в вагоны и будет любоваться быстротою движения и удобствами путешествия. Эта инерция, эта способность на все соглашаться и со всем уживаться составляет, может быть, драгоценнейшее достояние человечества. Убогость мысли уравновешивается, таким образом, скромностью требований. Человек, у которого не хватает ума на то, чтобы придумать средства для улучшения своего невыносимого положения, может назваться счастливым только в том случае, если он не понимает и не чувствует неудобств своего положения. Жизнь человека ограниченного почти всегда течет ровнее и приятнее жизни гения или даже просто умного человека. Умные люди не уживаются с теми явлениями, к которым без малейшего труда привыкает масса. К этим явлениям умные люди, смотря по различным условиям темперамента и развития, становятся в самые разнородные отношения»

В этом Писарев вполне соглашается с Герценом, не менее беспощадно бичующим безмозглую толпу обывателей, безропотно катящихся по инерции жизни чёрт знает куда.

Из этого презрения вытекает и неприятие обычаев, устоев и морали этой банды «стертых людей», зиждущихся на тотальном приспособленчестве и лицемерии во имя сохранения своего спокойного и размеренного бытия:

«Он (нигилист-Базаров) смотрит на людей сверху вниз и даже редко дает себе труд скрывать свои полупрезрительные, полупокровительственные отношения к тем людям, которые его ненавидят, и к тем, которые его слушаются. Он никого не любит; не разрывая существующих связей и отношений, он в то же время не сделает ни шагу для того, чтобы снова завязать или поддержать эти отношения, не смягчит ни одной ноты в своем суровом голосе, не пожертвует ни одною резкою шуткою, ни одним красным словцом»

Нигилист чужд всякой мещанской сентиментальности, слащавости и прочим иллюзорным соплям. Причём в этом своём поведении, по мнению Писарева, нигилист уподобляется труженику, пролетарию, которому просто некогда раздумывать об отвлечённых вещах, в своей вечной борьбе за существование, за кусок завтрашнего хлеба.

По тем же причинам нигилист не любит и возвысившихся на толпой мечтателей-фантазеров, «людей грустящих, тоскующих от неудовлетворённого стремления приносить пользу». Заряженные идеализмом и самыми светлыми идеями, эти подвижники выходят в общество… и натыкаются на стену непонимания со стороны серой массы, которой не нужно ничего и ничего не интересно. В итоге, не в силах совладать с общественными настроениями, они в основной своей массе трансформируются в таких же разочарованных в жизни мещан.

Нигилист, которого Писарев именует «реалистом», смотрит с укором на этих своих предшественников:

«Об чем вы ноете, чего вы ищете, чего просите от жизни? Вам, небось, счастия хочется, — говорили эти новые люди мягкосердечным идеалистам, тоскливо опустившим крылышки, — да ведь мало ли что! Счастие надо завоевать. Есть силы — берите его. Нет сил — молчите, а то и без вас тошно!»

Не стоит думать, однако, что писаревские нигилисты настроены перевернуть мир и переделать общество. Наоборот, они точно так же не могут ничего поделать, как и поколение «мягкосердечных идеалистов»:

«В своих понятиях о добре и зле это поколение сходилось с лучшими людьми предыдущего; симпатии и антипатии у них были общие; желали они одного и того же; но люди прошлого метались и суетились, надеясь где-нибудь пристроиться и как-нибудь, втихомолку, урывками, незаметно влить в жизнь свои честные убеждения. Люди настоящего не мечутся, ничего не ищут, нигде не пристраиваются, не подаются ни на какие компромиссы и ни на что не надеются. В практическом отношении они так же бессильны, как и Рудины, но они сознали свое бессилие и перестали махать руками. «Я не могу действовать теперь, — думает про себя каждый из этих новых людей, — не стану и пробовать; я презираю все, что меня окружает, и не стану скрывать этого презрения. В борьбу со злом я пойду тогда, когда почувствую себя сильным. До тех пор буду жить сам по себе, как живется, не мирясь с господствующим злом и не давая ему над собою никакой власти. Я — чужой среди существующего порядка вещей, и мне до него нет никакого дела. Занимаюсь я хлебным ремеслом, думаю — что хочу, и высказываю — что можно высказать»

Таким образом, революционность русских нигилистов в прочтении Писарева заключается лишь в том, что

«…они сознают свое несходство с массою и смело отделяются от нее поступками, привычками, всем образом жизни. Пойдет ли за ними общество, до этого им нет дела. Они полны собою, своею внутреннею жизнью и не стесняют ее в угоду принятым обычаям и церемониалам. Здесь личность достигает полного самоосвобождения, полной особности и самостоятельности»

Отрицание мещанской культуры, этики, морали, доходящее до откровенной мизантропии это отлично. Но что же дальше-то делать?

«Что делать? Жить, пока живется, есть сухой хлеб, когда нет ростбифу, быть с женщинами, когда нельзя любить женщину, и вообще не мечтать об апельсинных деревьях и пальмах, когда под ногами снеговые сугробы и холодные тундры»

Подобного рода заявления, вкупе с пропагандой самого мерзкого «эгоизма» («только эгоистические убеждения сделают вас счастливым человеком») перечёркивают весь революционный потенциал писаревского нигилизма. Отрицая необходимость социалистического переустройства общества («утопию коммунизма» Писарев считал «оскорбительной для общества и человека»), и осознавая при этом важность разрушения косных моральных традиций, Писарев запутался сам в себе и просто не знал, какими путями изменить гниющее, с его точки зрения общество.

Да, подобно Герцену, выдвинувшему лозунг «Да здравствует смерть!» (именно Александр Иванович за 80 лет до оголтелого фашиста Хосе Мильян Астрая впервые применил этот лозунг по отношению к упадочному миру мещанства) и призывавшему «проповедовать весть о гибели старого мира», Писарев в «Схоластике XIX в.» (1861) так же настаивал на разрушении отжившего своё мироздания:

«…что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится; что разлетится вдребезги, то хлам: во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть…»

Но разрушение во имя чего? На этот вопрос Писарев и другие радикальные демократы ответа не имели.

Подобного рода подход повлиял на судьбы русского нигилизма, который, в конечном итоге, был весьма схож с тем, что мы называем сегодня английским словом «пиплхэйт». Не имея особенного смысла борьбы с серой толпой, весь нигилизм в итоге вырождался в бессмысленный эпатаж, в попытку воткнуть перо в задницу зажравшемуся мещанину, в желание нарушить его покой, не более того. Действие ради действия. Неудивительно поэтому, что правительство успешно и довольно легко сумело дискредитировать донельзя образ «классического» нигилиста, обвиняя его во всевозможных грехах, вешая на него всех возможных собак, выставляя его не только врагом правительства, но и общества в целом. Таким образом, например, именно нигилисты были названы главными виновниками грандиозных пожаров в мае 1862 года в Питере, которые они якобы устраивали** для устрашения обывателей по прямому наущению польских националистов.

Предельная ненависть к действительно больному обществу, сопровождаемая излишней долей эгоизма и наплевательства на других, вкупе с осознанием невозможности ничего изменить давало свои всходы в виде безысходного одиночества, отчаянного алкоголизма в попытке сбежать от окружающей гнетущей реальности и самоубийств. Народник В.Г.Короленко, знакомый в свои студенческие годы с нигилистами «старой школы», твёрдо придерживавшимися писаревской «базаровщины», с горечью писал об этих пропащих людях, прожжённых пьяницах и дебоширах, потерявших всякий смысл бытия. «Мыслящие реалисты», действительно талантливые и способные люди, они, разрушая вокруг себя устои старого мира, не желали бороться за мир новый, не видели его очертаний. Поэтому таким нигилистам не оставалось ничего, кроме как, окунувшись в самый глубокий омут эгоистических наслаждений, вроде картежничества, пьянства и половых излишеств, приближать свою бессмысленную смерть, что они успешно и делали.

Короче говоря, нигилизм так бы и остался тупиковой идеологией разочарованных в жизни интеллигентов-разночинцев, если его не повернул в нужное русло Чернышевский своим культовым романом «Что делать». Именно он, Чернышевский, сумел соединить эстетику нигилизма с борьбой за социальное переустройство общества, сумел логически завершить нигилистскую доктрину, указать путь, которого не видел Писарев. Образно говоря, именно Чернышевский стал основоположником революционного нигилизма, ставшего морально-этической основой деятелей т.н. «героического периода» русской революции.

Никитич Винтер

Примечания:

* — The Wall Street Journal, Роберт Зарецки

** — Когда Тургенев вернулся из Европы в Петербург, в городе происходила череда пожаров, при этом в поджогах обвиняли находившуюся под влиянием Чернышевского революционно настроенную молодежь.  При встрече знакомые говорили Тургеневу:  «Посмотрите, что ваши нигилисты делают: жгут Петербург!» А классик в ответ, приосанившись и горделиво набычившись, лишь разводил руками. Не случайно, что в «Бесах» Достоевского во время пожара сошедший с ума губернатор фон Лембке кричит в отчаянии: «Это поджог! Это нигилизм! Если что пылает, то это нигилизм!» В то время так действительно думали многие. Ведь герой романа И.С.Тургенева «Отцы и дети» Базаров был глубоко убеждён в том, что в обществе нет ни одного института, который не следовало бы разрушить.

Поделись с друзьями!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите лису: