Язык

Вооружённое сопротивление

Новая глава рассказывает о том как менялось отношение к насилию у революционеров Российской империи. Разочарование в народных массах, переросшее в авангардистские идеи, вкупе с жестокими государственными репрессиями воспитали новое поколение революционеров.

В первую очередь, необходимо заметить, что русское революционное движение в начале своего пути отнюдь не было агрессивным и разрушительным. Несмотря на воинственные лозунги, несущиеся со стороны таких славных парней, как Бакунин и Герцен, первоначально молодые революционеры, привлечённые идеями о светлом социалистическом будущем, отнюдь не спешили хвататься за револьверы и ножи.

Коронный стиль народников первого призыва – это, конечно же, пафосное теоретизирование, распространение пустых угроз и некоторые здравые попытки анализа ситуации. В практическом смысле главной чертой народничества 60-х была вера в стихийность масс и ожидание якобы неизбежного бунта недовольных земельной реформой 1861 года крестьян. Именно на этом от и до базировалась стратегия первой «Земли и воли», которая в 1863 году успешно развалилась, так и не дождавшись восстания упорно продолжавших безмолвствовать русских мужиков.

Выстрел Каракозова в царя в 1866 году так же являлся из ряда вон выходящим явлением, никак не укладывавшимся в общую стратегию ишутинского кружка. Скорее, речь идёт о весьма мнительном юноше, который, наслушавшись крамольных речей своих более начитанных товарищей, фантазировавших на темы Английской и Французской революций, и принимая такие речи слишком близко к сердцу, решил реализовать «чаяния миллионов русских людей», т.е. застрелить царя.

Д. В. Каракозов. Портрет работы И. Репина (1866)

Д. В. Каракозов. Портрет работы И. Репина (1866)

Наконец, убийство Сергеем Нечаевым в 1869 году студента Иванова по совершенно надуманному поводу, а так же разгром нечаевской «Народной Расправы», большая часть членов которой была вовсе одурачена лихим комбинатором Серёжей, надолго отвратила русских народников от идеи вооружённого действия и всяческого заговорщества.

С. Нечаев, фото ок.1870 г.

С. Нечаев, фото ок.1870 г.

Эпоха самообразования и саморазвития, сменившаяся эпохой хождения в народ, значительно сместила воззрения народников в сторону радикализма.

Воспеваемые Бакуниным, Герценом и Добролюбовым крестьяне, якобы потенциально готовые к революции и немедленному установлению социализма, на деле оказались серой инертной массой, насквозь пропитанной реакционной пропагандой правительства. Ни одного бунта, ни одного крестьянского выступления народникам так и не удалось зажечь, вопреки бакунинским уверениям о том, что «можно поднять любую деревню». Единственная более-менее толковая попытка киевских революционеров организовать выступление селян Чигиринского уезда базировалась отнюдь не на успешном развитии революционной пропаганды, а на банальном обмане и наивной вере мужика в «доброго царя», — киевляне распространяли поддельный царский манифест, в котором помазанник божий рекомендует крестьянам самим решать вопросы с помещиками с помощью топора.

Не сыграла ставка и на религиозных сектантов, тоже якобы революционных, априори противостоящих и церкви, и монархическому государству. Все попытки народников первой волны, а затем и землевольцев, политизировать сектантство, срастить раскольническую доктрину с «крестьянским социализмом», развить работу в сектантских поселениях, закончились полным крахом.

В этой связи неудивительно, что в народнической среде начался рост радикальных авангардистских идей, концепций «активного меньшинства», «героев и толпы», совершенно отодвигающих на второй план ранее боготворимые массы, оказавшиеся чуждыми социалистическим и вообще революционным идеям. Постепенно происходит поворот к формату политической революции, о которой первое поколение народников даже и не помышляло, надеясь привести страну к социализму через просвещение и массовую пропаганду (как предлагал Петр Лавров) или с помощью всенародного крестьянского бунта (идея Бакунина). Теперь же, на смену лавризму, выродившемуся к середине 70-х годов в какое-то контрреволюционное, совершенно беззубое и пацифистское подвижничество, и бакунизму, утерявшему былой блеск вследствие разочарования в крестьянстве, приходит гораздо более агрессивный русский бланкизм, основным выразителем которого являлся Петр Ткачев и издаваемый им журнал «Набат». Эта якобинская идея захвата государственной власти революционным меньшинством с целью проведения принудительных социальных преобразований, абсолютно чуждая народникам начала 70-х, к концу десятилетия, в той или иной форме, фактически заняла главенствующие позиции.

То есть, речь уже шла об осуществлении передовыми силами «героев» полноценной политической революции, независимо от готовности к ней народных масс. И первым шагом к осуществлению такой революции являлось, конечно же, цареубийство – в дальнейшем, идея-фикс «Народной Воли», отнявшая у организации все силы и, в конечном итоге, не приведшая ни к каким положительным политическим перестановкам.

Дополнительным фактором роста радикализма в среде революционной молодёжи становятся репрессии со стороны правительства, беззастенчиво бросавшего в тюрьмы тысячи людей по совершенно пустяковым причинам, — например, за найденную при обыске крамольную книжку. Многочисленные случаи смертей политических заключённых, бессудные аресты и ссылки, избиения – всё это служило топливом для будущего костра революционного насилия.

Первый залп прозвучал вдали от крупных городских центров, в Якутской области. Герой-одиночка, 27-летний Ипполит Мышкин, один из наиболее выдающихся деятелей «героического периода» русской революции, решил осуществить крайне авантюрный план по освобождению из ссылки Чернышевского. Вот как вкратце описывает то, что произошло Вера Фигнер:

«Находясь за границей он составил план отправиться в Сибирь и единоличными силами освободить Чернышевского. В форме жандармского офицера он явился в Вилюйск, в котором содержался Чернышевский, и предъявил исправнику подложный приказ III отделения о передаче ему Чернышевского для препровождения в Петербург. Но исправнику показалось подозрительным, что предъявитель обошел высшую местную инстанцию — якутского губернатора, и он предложил Мышкину отправиться в Якутск, приставив к нему под видом провожатых двух казаков. Мышкин понял, что дело проиграно, и решил отделаться от навязанных спутников: под Якутском он застрелил одного из них, но другой ускользнул и успел скрыться. 

Мышкин был пойман, отправлен в Петербург и по связи с лицами, ходившими в народ, предан вместе с ними суду по «процессу 193-х»

Процесс этот станет судьбоносным для Мышкина – более свободы он не увидит никогда. Его 10-летний каторжный приговор несколько раз продлевался благодаря кипучему и непримиримому нраву самого революционера. На его совести – попытка побега с помощью подкопа из Новобелгородской тюрьмы, побег из Карийской каторжной тюрьмы, обличительная речь над гробом умершего товарища в Иркутске (за это он получил ещё 5 лет каторги), наконец – публичная пощёчина во время церковного богослужения начальнику всё той же Новобелгородской тюрьмы Колнину… В конечном итоге, в 1884 году он оказался заточённым в одиночной камере печально знаменитой Шлиссельбургской тюрьмы. 25 декабря 1884 года Мышкин, в знак протеста против невыносимого содержания бросает тарелку в тюремного надзирателя Соколова, совершая «оскорбление действием начальствующего лица». Наказание за это могло быть только одно. 15 января 1885 года Мышкин был приговорён к расстрелу, который состоялся спустя всего десять дней – в ночь с 25 на 26 января.

12 августа 1875 г. в Москве вновь революционеры применили оружие против репрессивных органов: русский народник грузинского происхождения, князь Александр Цицианов стрелял, правда неудачно, в одного из околоточных надзирателей во время своего ареста.

Тут стоит, кстати, сказать, что в русском народническом движении вообще было много лиц, не принадлежавших ни к русской нации, ни даже к православной вере: евреев, грузин, армян, крымских татар, поляков и т.д. По этому поводу Иван Джабадари вспоминал, как один из адвокатов на «процессе 50-ти» тет-а-тет спросил его, почему в деле Русского Социального Революционного Братства главными участниками являются… грузины. Наверняка грузины принимают участие в движении не как социалисты-революционеры, а как грузинские сепаратисты. Очень удивившись этому вопросу, Джабадари (сам грузин), ответил, что революционная молодёжь не различает людей по национальности, что никто из его товарищей-одноплеменников о сепаратизме даже не думал, и все силы прикладывал к делу торжества русской социальной революции; только она способна дать свободу всем народам, в том числе и грузинам.

Итак, 12 августа грузин Цицианов заложил первый кирпичик в фундамент традиции вооружённого сопротивления властям, хотя сам он, вероятно, не строил в голове никаких сложных схем, а просто, в силу горячей южной ментальности, в пылу ярости схватился за револьвер.

Начало «милитаризации» революционного движения было положено. Постепенно, начиная с 1976 года, революционер становится всё более и более агрессивным. О. Аптекман так описывает эту метаморфозу:

«…Даже внешность революционера преобразовывается: вместо прежнего чумазого пропагандиста или деревенщика-народника в косоворотке и высоких сапогах, перед нами теперь джентльмен, весьма прилично одетый. У него за поясом кинжал, а в кармане револьвер; он не только будет защищаться, но и нападать; он даром не отдаст своей свободы»

Хотя Аптекман пишет о «людях 78-ого года», трансформации эти начались гораздо раньше. Ещё в 76 году в карманах народников начинают появляться кистени, ножи и кастеты, применяемые всякий раз при встрече с жандармами, дворниками (дворники исполняли функции современных участковых) или горячими сторонниками монархизма. Наиболее громкий случай такого рода произошёл 4 декабря 1876 года во время первой политической демонстрации в России, прошедшей на площади перед Казанским собором в Санкт-Петербурге. Несколько сотен явившихся на место рабочих были разбавлены полусотней народников во главе с Плехановым, который успел сказать небольшую речь и даже растянуть красное знамя. После этого, прибывшими к месту действия жандармами была осуществлена попытка разгона «незаконного сборища». «Бунтари»-рабочие ответили на это шквалом ударов, разогнав полицию. Побоище переместилось дальше по Казанской улице, где толпа демонстрантов столкнулась с многочисленным отрядом городовых и околоточных. Здесь то и закипела последняя битва, во время которой жандармы свирепо избивали тех, кого удалось выдернуть из толпы и задержать. Досталось правда и полиции: Плеханов описывает из ряда вон выходящий героизм некоего студента NN, который, орудуя кастетом, положил всех полицейских, пытавшихся его скрутить, после чего спокойно отправился домой таким же «легальным» человеком, каким и прибыл на демонстрацию.

Однако переломным моментом в истории русского освободительного движения действительно стал 1878 год.

24 января звучит выстрел Веры Засулич: в ответ на совершенно беспредельное телесное наказание в питерском Доме Предварительного Заключения политического арестанта Боголюбова, вся вина которого заключалась лишь в том, что он не снял шапку при появлении градоначальника Трепова, участница киевского кружка «бунтарей» Засулич по собственному почину прямо в приёмной дважды стреляет в Трепова, тяжело ранив его.

Спустя 6 дней ещё один, действительно судьбоносный инцидент происходит в Одессе. Соломон Лион в книжке «От пропаганды к террору» вспоминает:

«Ивану Ковальскому тогда было лет 30, если не больше; высокий, сутулый, широкоплечий, с длинными волосами, в высоких нечищеных порыжевших сапогах, одетый по-нигилистяче, с вечным пледом на плечах, с большущим кинжалом за поясом и неуклюжим громадным револьвером в кармане брюк, он, слегка картавя и шепелявя, громил своими сарказмами и насмешливо-ядовитой иронией «хождение в народ» и всякого рода мирную пропаганду, настаивая на необходимости пропаганды действием, с оружием в руках; он доказывал, что нельзя спокойно позволять арестовывать себя подобно кротким агнцам, а следует при всяком обыске и аресте оказывать вооруженное сопротивление; у него была даже целая рукопись, довольно объемистая, посвященная им специально этому предмету, которую, помню, он как-то читал при мне.

Но одесские революционные кружки смотрели на Ковальского несколько иронически, считая его разочарованным не в меру пессимистом-теоретиком, который едва ли применит когда-либо на практике свою проповедь вооруженного сопротивления и активного террора… Но мы жестоко ошибались: не прошло и нескольких месяцев, как 30 января 1878 года Ковальский, вместе с несколькими другими членами одесского кружка, оказал геройское вооруженное сопротивление жандармам при аресте и тем самым не только доказал на деле всю глубокую искренность своего нового террористического мировоззрения, но был одним из пионеров того великого, крутого и неизбежного поворота русского революционного движения, который с необходимостью железной логики привел к цареубийству 1-го марта 1881 года»

История Ковальского имела не менее радикальное продолжение. Аптекман пишет:

«На 24 июля (1878 года) был назначен в Одессе военный суд над Ковальским и его товарищами. Над головою Ковальского уже повис дамоклов меч царской Немезиды. «Исполнительный комитет» (заговорщицкая группа южных «бунтарей», вставшая на путь террора задолго до «Народной Воли») энергично готовился к освобождению товарищей хотя бы дорогою ценою вооружённого нападения. Правительство настороже: здание суда оцеплено войсками. Революционная молодёжь и рабочие крайне возбуждены во всё время заседания суда: особенно рабочие тогда резко выделяются своим горячим сочувствием революционерам и решительным поведением на улице (…) Наконец из залы суда раздаётся пронзительный, рвущий душу крик: «Ковальскому смертная казнь!». 

Толпа всколыхнулась, раздались крики негодования, протеста и проклятий. Солдаты и казаки набросились на толпу и смяли её. Из толпы раздаётся револьверный выстрел, это ответ на нападение войска. Раздаётся команда «пли!», происходит кровавая свалка. Революционеры выпускают ещё 18 зарядов: двое из стрелявших солдат упало. Солдаты остервенели, сильным натиском они набрасываются на толпу, рассеивают её, убивая насмерть двух революционеров – Полтавского и Погребицкого. Уличные выстрелы достигают залы суда.

— Слышите, судьи, слышите? – заговорил Ковальский, — Это голос общественной совести! Общество просыпается от векового сна…Я теперь спокойно могу умереть. Месть за меня ещё впереди»

Ковальский оказался прав. 2 августа он был повешен в Одессе, а уже 4 числа русский народник Сергей Степняк-Кравчинский среди бела дня на Итальянской улице в Питере ударом ножа убивает шефа корпуса жандармов Мезенцева. Лев Тихомиров описывает это так:

«Кравчинский сначала мечтал отрубить ему голову и даже заказал для этого особую саблю по своему вкусу, очень короткую и толстую. При его громадной силе он, пожалуй, и мог отрубить голову, но в конце концов товарищи признали это оружие непрактичным и вооружили Кравчинского простым кинжалом. Свое дело он обделал с величайшим хладнокровием. Когда ничего не подозревавший Мезенцев вышел на прогулку, Кравчинский пошел ему навстречу с кинжалом, завернутым в большой лист бумаги. Поравнявшись со своей жертвой, он чуть не до рукоятки воткнул кинжал и имел предусмотрительность даже повернуть его во внутренностях убитого. Затем он вскочил в пролетку, ожидавшую его, и ускакал. Пролетка, лошадь и кучер были, конечно, свои»

Покушение на Мезенцева готовилось ещё задолго до казни Ковальского и лишь случайностью можно объяснить совпадение по времени между смертным приговором в Одессе и убийством в центре Питера. Однако народнический лагерь сумел преобразовать эту случайность в акт революционного правосудия, сильнейшим образом напугав своей стремительностью как государственные структуры, так и обывателя.

Вслед за одесским вооружённым сопротивлением последовали другие: так, ночью 27 марта 1878 г. в Киеве при расклейке прокламаций, посвящённых покушениям на жизни тов.прокурора Котляровского и адъютанта жандармского управления барона Гейкинга (оба покушения были исполнены членами киевского кружка «бунтарей»), были застигнуты братья Генрих и Владислав Избицкие, открывшие огонь по жандармам из револьверов. В августе того же года Владислав Избицкий вместе с товарищем Беверлеем попытался бежать из киевской тюрьмы, однако оба были нагнаны часовыми – Беверлей был убит на месте, а Избицкий сильнейшим образом избит и возвращён в камеру. В дальнейшем, Избицкому таки удалось вырваться на волю, бежав с пересылки между Иркутском и Красноярском.

14 октября того же года в ходе полицейской операции по разгрому питерского центра «Земли и Воли» на одной из квартир вооружённый отпор жандармам оказали подруги Засулич, 28-летняя Мария Коленкина и 29-летняя Александра Малиновская.

Спустя 2 месяца, 16 декабря 1878 г. в Старой Руссе офицер местного полка Владимир Дубровин, заподозренный в революционной крамоле, подвергается аресту. Е.Феоктистов пишет:

«…когда в Петербурге узнали о революционных замыслах Дубровина, то в полк, где он находился на службе, послан был офицер с приказанием арестовать его. Командир полка пришел в неописуемое изумление; он решительно не верил, чтобы неблаговидное подозрение могло пасть — на кого же — на Дубровина, этого самого скромного (тихого), благонравного из всех находившихся под его начальством, отличного служаку, беспрекословно подчинявшегося всем требованиям дисциплины. «Не полагаете ли, — спросил присланный офицер, — что при аресте Дубровин обнаружит сопротивление?» — «Ну уж я могу ручаться, что не произойдет ничего подобного». Действительно, Дубровин весьма спокойно подчинился своей участи, был отменно вежлив, но когда попросили его отпереть для осмотра какой-то сундук, он вдруг выхватил оттуда револьвер и выстрелил в офицера»

Дубровин был судим, приговорён к смертной казни и публично повешен на крепостной стене Петропавловской крепости 20 апреля 1879 года, выказав в свои последние минуты абсолютную невозмутимость и спокойствие: оттолкнув священника и палача и крикнув собравшейся публике «Знай, ребята, что я за вас умираю!», он сам надел себе на шею петлю. Кстати, в целях закалки нервов на этой казни присутствовали молодые революционеры из питерских кружков.

С этого момента вооружённое сопротивление становится буквально традиционной и почётной обязанностью русского революционера.

24 января 1879 г. на киевском Крещатике группой жандармов была осуществлена попытка задержания трёх членов местного кружка – Валериана Осинского, Иннокентия Волошенко и Софьи Лешерн. Двое последних оказали сопротивление, за что были приговорены к смертной казни. Впоследствии Осинского действительно повесили, а Лешерн смертный приговор был изменён на 20-летнюю каторгу.

11 февраля 1879 г., опять же в Киеве, на Жилянской улице разыгрывается форменное сражение: группа революционеров, членов «бунтарского» кружка Осинского, оказала отчаянное сопротивление попытке задержания. Засев в квартире, 14 человек около часа сражались жандармами и полицией, а так же прибывшими им на помощь двумя ротами Староосколького полка, применяя сначала огнестрельное, а затем и холодное оружие – ножи и кастеты.

Инициаторами этой битвы были братья Иван и Игнат Ивичевичи, которые получили тяжёлые раны и оба же, в течение следующих недель, от этих ран скончались. Лев Тихомиров в своих воспоминаниях касается облика этих одиозных братьев-народников:

«Они чувствовали себя совершенно как смелые молодые люди на войне. Глядя на Ивана Ивичевича, нельзя было бы догадаться, что у него уже руки в крови человеческой. Правда, человек этот был шпион. Иван Ивичевич участвовал в убийстве этого шпиона (кажется, Финогенова) в Ростове-на-Дону, и сам акт убийства выпал на его долю. Другие выследили, а стрелять пришлось ему. Он с первой же пули свалил шпиона, но был так внимателен к своей задаче, что для полной уверенности подбежал к убитому или, может быть, раненому и всадил ему в череп все пули, какие только оставались в барабане.

Они постоянно изучали условия своей партизанской войны, знали, конечно, все тогдашнее оружие, которое было, впрочем, сравнительно с нынешними временами очень слабым и бедным. Они проделывали разные опыты: например, один поднимал в пустом вагоне стрельбу из револьвера на ходу поезда, а другой слушал с площадки, можно ли расслышать внутри. Делали они расследования, каким образом можно отцепить вагон на ходу поезда. Таких опытов и наблюдений проделывалось у них немало. А между делом они упражнялись взбудораживанием нервов общества посредством распускания разных ложных слухов»

Степан Феохари, один из участников киевского вооружённого сопротивления, описывает в своей автобиографии этот эпизод:

«Вечером 11 февраля того же 79-го года мы с Игнатом отправились к его брату, Ивану Ивичевичу, где застали довольно большую компанию. Несколько человек из них только что приехали из других городов. Не прошло и 1/2 часа, как в щель двери хозяйка квартиры шепнула: «Жандармы идут». Еще через минуту появились жандармы; не входя в комнату, в приоткрытую дверь спрашивают: «Здесь живет Дебогорий Мокриевич?» (Дебогорий — Мокриевич жил в той же квартире, только в следующей комнате). «Нет», отвечает Иван Ивичевич, стоя у самых дверей с револьвером в руке, заложенной за спину. «А ваш паспорт? фамилия?» На этот вопрос Ив. Ивичевич сказал: «Вот»— и выстрелил. Как с той, так и с другой стороны началась стрельба. В результате у нас было четыре ранено (оба брата Ивичевичи, Брантнер и «неизвестный» Иванченко), а у жандармов один убит. На суде выяснилось, что все жандармы были в кольчугах. В этот вечер было арестовано 14 человек: 10 на квартире Ивичевича и 4 чел. в другом месте. Все 14 человек отказались назвать свои фамилии, а впоследствии отказались и от участия в судебной процедуре»

В конечном итоге, двое из участников этой схватки – Людвиг Брантнер и некий «Петр Антонов» (крымчанин Иванченко, личность которого удалось установить только после смерти, так как он, по революционной традиции отказался называть своё имя), — были 4 мая приговорены к смертной казни, а спустя 10 дней повешены.

Аналогичный приговор ждал и последних участников киевского кружка «бунтарей», схваченных в течение весны 1879 года: Осип Бильчанский, Арон Гобет и Платон Горский были повешены 18 июля по обвинению в целом списке преступлений – вооружённом сопротивлении, попытке ограбления почты, подготовке террористических актов…

Последним в этой чреде стихийных вооружённых выступлений отдельных экстремистов можно назвать сопротивление Льва Мирского в Таганроге 6 июля 1879 года. Мирский, член всё того же южного кружка «бунтарей», был арестован в Киеве в 1878 году, и 5 октября того же года переведён в Петербург. Отсидев в Петропавловской крепости несколько месяцев, он в январе 1879 г. был выпущен на поруки отца, которому пообещал завязать с революционной деятельностью и уехать учиться в Швейцарию.

Получив от папы некоторую сумму денег, Мирский никуда не поехав, начал готовить покушение на генерал-адъютанта Александра Дрентельна, занявшего пост шефа жандармов после убийства Мезенцева. 13 марта 1879 г., возле питерской Лебяжьей канавки, Мирский на коне нагнал карету Дрентельна и два раза выстрелил в него, но не попал. После неудачи Мирский тотчас же уехал в Таганрог, откуда планировал скрыться за границу, однако был идентифицирован и 6 июля схвачен возле съёмной квартиры жандармами, успев сделать три, опять же, неудачных выстрела из револьвера.

В заключении Мирский пал духом и начал давать откровенные показания и вообще слёзно каяться, что послужило поводом для смягчения приговора – вместо смертной казни ему была присуждена вечная каторга.

Таким образом, к моменту зарождения первой в России вооружённой централизованной организации, — «Свобода или смерть», которая несколько позже, выйдя из-под крыла «Земли и воли», преобразуется в «Народную волю», — в русском освободительном движении была уже устоявшаяся традиция вооружённого сопротивления, традиция, которую в течение своего смертельного единоборства с царизмом поддержат и обогатят именами новых героев народовольцы – Саул Лисянский, Андрей Пресняков, Сергей Лубкин, Василий Панкратов.

Никитич Винтер

Поделись с друзьями!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите лису: