Язык

Фашизм и «Размышления о насилии»

В данной статье рассматриваются сходства и различия фашистских идей и революционно-синдикалистских идей Жоржа Сореля, которого Бенито Муссолини называл идейным вдохновителем своего движения. Автор на основании книги  Сореля «Размышления о насилии» (1906 год) проводит анализ и показывает противоречия между фашизмом и революционным синдикализмом во взглядах на государство, классовую борьбу, частную собственность (Сорель выступает за усиление классовой борьбы и полное уничтожение государства, а фашисты за классовый мир и сильную государственность), патриотизм (антипатриотизм Сореля и империализм фашистов). Также выделяются и общие моменты обеих идеологий, которые относятся скорее к методам, а не к целям.

Несмотря на факты, описанные в статье, нельзя не упомянуть и другой стороны вопроса — почему все же Сорель пользуется некой славой предтечи фашистских идеологий. «Размышления о насилии» написаны до Первой мировой войны, которая ознаменовала собой полный и бесповоротный крах либеральных идей, твердивших о поступательном прогрессе человечества. Потому неудивительно, что «Размышления» могут содержать идеи, которые позже были доосмыслены (не изменены) в связи с изменением исторической обстановки (то, что некоторые называют противоречивостью, пытаясь воздвигнуть идею-монолит, не требующую изменений). В разных исторических работах можно встретить информацию о том, что война готовилась европейскими державами заранее, а не оказалась внезапностью или развязалась из-за убийства Франца Фердинанда, ставшего поводом для начала войны. Готовившаяся война стала не только ареной для полководцев, но и битвой агитаторов, философов, стремившихся обосновать ход истории, и битвой изобретателей — впервые использовались танки, авиация, боевой газ, изменилась война и для царицы полей — пехоты — битвы превратились в удержание укрепленных районов в окопах и блиндажах, долгое ожидание и взаимные обстрелы тяжелой артиллерией.

Для пролетариата все это не было новостью, лидеры социалистов и профсоюзов понимали, что война, расширение территории, развитие промышленности это прямой путь к созданию большего количества рабочих мест, повышению заработной платы. Потому социалистический лагерь (прим., здесь и далее имеются ввиду все социалистические школы) со своей интернационалистической повесткой дал серьезную трещину — многие открыто поддержали войну со стороны своих государств, другие заняли пассивную позицию наблюдения, третьи остались верны интернациональной линии (хотя таких оказалось не столь много — итальянские, российские, немецкие, голландские социалисты). По факту произошел крах — сами носители и распространители идей не сохранили верность своим идеям — что уж было говорить о других. Если отказаться от традиционного левого взгляда, фетишизирующего некий идеальный революционный пролетариат, то придется столкнуться с реальными проблемами — трудящиеся были вполне корыстны, а социалисты лишь успешно (до определенных пор) играли на этих интересах и направляли их в необходимое для себя русло.

В таком контексте, «противоречивость» Сореля (которой в действительности, возможно, и не было, так как тактика действия может не противоречить декларируемым целям) и в целом переработка идей у разных социалистов того времени не выглядят дико, как если оценивать это в контексте битвы двух полюсов — социалистов и буржуазии, между которыми ничего среднего не существовало. В период написания и изданий  «Размышлений» Сорель восхищался французским националистом Шарлем Моррасом (судя по переизданию своих «Размышлений» в то же время и исследованиям идей философа по этой теме, Сорель восхищался аспектами, не противоречащими своим социалистическим воззрениям) на страницах популярного итальянского революционно-синдикалистского издания «Divinire soziale»; в 1912 году он встречается с тогда еще интернационалистом-социалистом Бенито Муссолини, а позже поддерживает большевистскую (формата 1918 года, когда большевики еще выступали за довольно близкие к нему идеи) и фашистскую революции (в чем конкретно в русскоязычных исследованиях не указывается, но указывается, что в конце жизни он разочаровался в обоих движениях). Таким образом, нельзя однозначно воспринимать приведенные в статье цитаты про переходное государство как неизменную позицию Сореля на протяжении всей его жизни, так как доподлинно неизвестно до каких пор поддерживал Сорель большевиков и было ли это использованием нового на тот момент опыта, который вносил коррективы в собственные идеи, или же Сорель поддерживал их лишь как прогрессивную силу и не менял своей точки зрения касательно революционного государства. Также остается открытым вопрос относительно того писал ли Сорель свои работы преимущественно для Франции с ее тогдашними объективными предпосылками или же считал эти идеи применимыми и для других стран.

Кроме того стоит отметить и то, что фашисты хоть и встали у руля Италии вместе со всеми ее противоречиями и социальными группами, все же отказывались считать себя политическим выражением воли буржуазии, интересы которой также ставились ниже интересов декларируемого корпоративного государства (как декларировала фашистская власть и делала в интересах правящего класса). Сорель надеялся, что пролетарское насилие возродит боевой дух у буржуазии, «влияя на буржуа, разбудит в них классовое сознание» (фашистское корпоративное государство целенаправленно ограничивает свободу не только трудящихся, но и буржуазии, чтобы предотвратить дестабилизацию социального мира), наполнит их «духом бодрости, неутомимости, неумолимости, которым отличались основатели новой промышленности». Он доказывал: «чем капиталистичнее будет буржуазия, чем воинственней будет настроен пролетариат, тем больше выиграет движение». С помощью насилия пролетариат, по его мнению, не добьётся немедленного улучшения своего материального положения, но зато он «спасёт мир от варварства». Поэтому «насилие пролетариата, понятое, как манифестация, свидетельствующая о сознании классовых интересов, является прекрасным героическим подвигом». Фашисты же проповедовали достойную жизнь для трудящихся, выполнение буржуазией своего социального долга перед страной и народом, совместное развитие национальной экономики, что было вполне обусловлено (рабочие оказались неспособны заменить управленцев) — Красное двухлетие с его массовым захватом фабрик не закончилось как в России — социалистам не хватило смелости на повторение опыта большевиков, поэтому успевшая прийти в себя буржуазия не мешала фашистским сквадрам делать все, что они хотели, что в итоге окончилось передачей всей полноты власти Фашистской партии. Да и народ Италии к тому времени уже отвернулся от пацифистов-социалистов и поддержал фашистов с их постепенно усиливающейся патриотической риторикой. Если учитывать то, что фашисты пришли к власти спустя десятилетие после третьего издания «Размышлений», то можно предположить, что фашистская идея стала оригинальным развитием описанных выше идей, хотя по факту они являются противоположными (классовая война в противовес классовому сотрудничеству при общем стремлении к сильной буржуазии). Сделать такое предположение позволяет и тот факт, что Жорж Сорель до прихода к марксизму в 1890-х годах являлся монархистом-традиционалистом (возможно этим обусловлен и будущий тактический союз с Моррасом), сохранив отчасти присущие этому движению иррационализм и декаденство. Таким образом, Сорель вывел оригинальную марксистскую теорию, обращая внимание на вопросы, которые ортодоксальных марксистов мало интересовали, используя при этом неповторимый стиль, который не сравнится с сухими рациональными текстами его современников-социалистов. Позже эта среда породила и людей, склонившихся к фашистским идеям, что также отчасти объясняет притязания фашистов на наследие Сореля.

Впрочем все это уже темы для других дискуссий, ну а пока приступим к самой статье и анализу непосредственно идей (без анализа практики) одной книги Жоржа Сореля и фашизма после того, как он получил власть.

Предисловие автора

Итальянские фашисты и лично их лидер Бенито Муссолини провозгласили Жоржа Сореля своим идейным вдохновителем. От них представление о Сореле, как «предтече фашизма» или как минимум упоминание этой концепции перекочевало в самую различную литературу, посвященную Сорелю. В частности упоминается о том, что Муссолини, уже будучи фашистом, называл Жоржа Сореля своим «духовным отцом» и заявлял, что идеи Сореля оказали на него самое больше влияние и поэтому он «больше всего обязан Сорелю». Муссолини называет Сореля главным вдохновителем фашизма и в своей статье «Политическая и социальная доктрина фашизма» 1932 года.

Основным произведением Жоржа Сореля считается его книга «Размышления о насилии». В то же время из всего творчества Сореля именно эту книгу наиболее связывают с фашизмом. Бенито Муссолини объявил ее одной из своих настольных книг. В этом вопросе у него нашлись единомышленники и в левом лагере. Так, например Жан-Поль Сартр назвал «Размышления о насилии» книгой «фашистской», хотя, скорее всего даже не читал ее. Поэтому настоящая статья не претендует на анализ всего творчества Сореля, а ограничивается рассмотрением исключительно «Размышлений о насилии» и сопоставлением их с идеями фашизма.

Классовая борьба

Еще в 1918 году, при зарождении фашизма, Муссолини заявил в своей газете «Il Popolo d’Italia», что классовая борьба это «устаревшая доктрина», которая принадлежит к «груде руин» прочих «устаревших доктрин». Далее Бенито Муссолини и другие фашистские идеологи лишь развивали эту мысль настолько, что она стала основой фашизма в социальном вопросе. «Классовая борьба – это сказка, – утверждал Муссолини, – потому что человечество нельзя разделять. Пролетариат и буржуазия как таковые не существуют, будучи звеньями одной и той же формации». Важно понимать, что идея классового сотрудничества во имя национального единства является общей для всех направлений фашизма на всех стадиях его исторического развития, без каких-либо исключений. Не являются исключением даже протофашистские организации, например «республика Фиуме», конституция которой была образцом «надклассовой» идеологии корпоративизма и предполагала формирование органов власти представителями всех классов, в том числе собственниками капитала, или например, предписывала государственным «трудовым судам» заниматься «решением споров между работодателями и их наемными работниками». Именно эти идеи развивала и фашистская «Хартия Труда» 1927 года, которая провозглашала, что «трудовой суд является органом, посредством которого государство регулирует трудовые споры, как те, которые касаются условий договора и других существующих правил, так и те, которые касаются установления новых условий труда».

фашизм, Марш на Рим

В своей «Доктрине фашизма» 1932 года Бенито Муссолини в очередной раз выступает «против классовой борьбы» и за «государственное единство, сливающее классы в единую экономическую и моральную реальность». Кроме всего прочего Муссолини особо уточняет, что ввиду вышеизложенного «фашизм выступает против классового синдикализма». А идеологом классового синдикализма является, как известно, Жорж Сорель и именно с позиций этой идеологии написаны его «Размышления о насилии».

Можно без преувеличения сказать, что вся книга Сореля посвящена поиску средств для максимального обострения и радикализации классовой борьбы. Как не допустить угасания борьбы классов и предотвратить достижение какого-либо подобия «социального мира»? Поиску ответа на этот вопрос и посвящены «Размышления о насилии». На протяжении всей книги Сорель высмеивает сторонников классового сотрудничества, презрительно называет их «миротворцами», «филантропами», «слабоумными бумагомарателями», «примирителями», «добрыми людьми», «пророками мира», «великими жрецами общественного долга», «доброхотами» и награждает другими унизительными эпитетами. Среди прочего он называет социальный мир «химерой», «социальным клоунством» и упоминает идею о том, что «социальная революция произойдет именно тогда, когда промежуточные классы (такие как например крестьяне и ремесленники) еще будут существовать, но когда им уже опротивеет фарс социального мира».

Жорж Сорель призывает развивать общественный миф, который будет искусственно углублять классовый раскол общества, и тогда «даже если происходящие конфликты непродолжительны и редки, мы можем допустить, что социализм является вполне революционным, если только в этих конфликтах достаточно силы», благодаря которой «все события будут представляться в преувеличенном виде, впечатления о катастрофе сохранятся и раскол классов станет окончательным».

«Прежде всего, я замечаю, – пишет Сорель, – что теория и поступки этих миротворцев основаны на понятии долга, а между тем это понятие совершенно неопределенное… И если хозяин полагает, что исполнил свой долг, то трудящийся будет как раз противоположного мнения, и никакими доводами их не заставить рассуждать иначе: первый может думать, что он вел себя героически, а второй — видеть в этом мнимом героизме постыдную эксплуатацию». При этом он удивляется тому, что «для наших великих жрецов долга договор о найме не является актом купли-продажи»

Рассматривается в «Размышлениях…» также и основополагающая для фашизма идея, в которой государству отводится роль регулятора и гаранта классового сотрудничества: «протекционистское правительство делает вид, будто располагает сведениями, которые позволяют ему отмерять, сколько полагается той или иной группе, и покровительствовать промышленникам без ущерба для потребителей; точно так же социальная политика возвещает, что она примет во внимание интересы как хозяев, так и рабочих». И тут же дается оценка этой концепции: «в то, что государство может выполнить подобную программу, могут верить разве что на юридических факультетах».

В письме к Даниэлю Галеви, посвященному «Размышлениям о насилии», Жорж Сорель предполагает, что его «труд не напрасен» именно потому, что помогает «подорвать авторитет буржуазной культуры, до сих пор противостоящий развитию принципа классовой борьбы». Как видим, «развитие принципа классовой борьбы» это центральная задача для сорелевского синдикализма в целом, и «Размышлений…» в частности, которая является полной противоположностью фашистской идеи о классовом сотрудничестве, социальном мире или классовой гармонии.

Следует отметить, что Сорель различает разные концепции «социального мира», одну из которых мы можем считать близкой к либерализму, а вторую к фашизму. Признаком первой является трусость буржуазии, хотя теоретикам этой концепции и «стыдно сознаться в трусости, так же как правительству стыдно признать, что его социальная политика есть ряд уступок перед угрозой восстания». Мораль этих людей «основана на упадке чувства чести». Вторая же предполагает «неоспоримый авторитет власти» и «существование буржуазии, твердой в своих принципах, проникнутой глубоким сознанием собственного достоинства и обладающей необходимой энергией, чтобы управлять страной, не обращаясь за помощью к старой традиционной бюрократии». Именно этим людям, «располагающим богатством и властью» теоретики второй концепции предлагают «привить сознание социального долга по отношению к их подданным». В качестве примера режима, руководствующегося подобной идеологией «социального мира» он приводит диктатуру Наполеона III, который например «считал свободу печати возмутительной и опасной» для бонапартистского «социального мира».

Развивая эту мысль, автор «Размышлений…» обращается к Марксу, который «утверждает параллелизм развития буржуазии и пролетариата: многочисленной, богатой, сплоченной и могущественной буржуазии соответствует многочисленный, сильный, сплоченный и сознательный пролетариат» и «таким образом, полагает, что сознательность пролетариата зависит от исторических условий, обеспечивающих могущество буржуазии в обществе». Отсюда следует и вывод самого Жоржа Сореля о том, «чтобы рабочий класс мог примириться с этой диктатурой бездарности, он должен пасть так же низко, как и буржуазия, и потерять всю революционную энергию в то самое время, как его господа потеряют всю энергию капиталистическую», но «когда класс капиталистов полон сил, он постоянно утверждает свою волю к самозащите, и его откровенно и последовательно реакционная позиция подчеркивает, по меньшей мере настолько же, насколько и пролетарское насилие, то обособление классов, на котором строится все социалистическое учение». Поэтому «когда правящие классы, более не дерзая управлять, стыдятся своего привилегированного положения, изощряются в заигрывании с врагами и заявляют о своем отвращении ко всякому расколу в обществе, становится гораздо труднее поддерживать в сознании пролетариата эту идею обособления, без которой социализм не может исполнить свою историческую роль».

Учитывая современную и актуальную для самого Сореля ситуацию во Франции, основное внимание в своей работе он уделяет критике именно «социального мира со слабой буржуазией», выражает ему наибольшее презрение и видит в нем наибольшую опасность, т.к. связывает его с деградацией пролетариата. Однако это не исключает приведенные выше его высказывания против «социального мира» вообще, в том числе «с сильной буржуазии», против любого «социального долга», «классовой гармонии» и «классового сотрудничества». Можно предположить, что фашистам польстило сравнительно уважительное отношение Сореля к диктатуре близкого им бонапартистского типа и соответствующей формуле «социального мира», возможно, они даже использовали его аргументы в критике своих конкурентов из либерального лагеря. Но, как мы увидим в следующих главах, Сорель был противником не только всякого «социального мира», но и всех атрибутов бонапартистской его разновидности типа «неоспоримого авторитета власти» или уважения к «располагающим богатством и властью людям».

Государство и собственность

Совершенно логично, в соответствии с отрицанием классовой борьбы, фашизм предполагает сохранение классового общества, включая важнейшие его институты, прежде всего государство, как руководящий общественный слой, и частную собственность на средства производства, главным образом выраженную в отношениях наемного труда. Фашистский этатизм является настолько известным явлением, что мало кто незнаком с высказываниями Муссолини наподобие этих: «для фашиста все в государстве и ничто человеческое или духовное не существует и тем более не имеет ценности вне государства… вне государства нет индивида, нет и групп – политических партий, обществ, профсоюзов, классов». По вопросу собственности фашистская «Хартия труда» объявляла, что «частная организация производства является функцией национального значения», и более того, частная собственность представлялась ей «наиболее действительным и наиболее полезным для интересов нации орудием». Не были исключением и более «прогрессивные» протофашистские образования типа «республики Фиуме», которая, вопреки мифам, не выступала ни против государства, ни против частной собственности. Как уже упоминалось выше, ее конституция предполагала существование классов частных собственников-работодателей и их наемных работников. В области политического режима конституция предписывала «корпоративное» подобие представительной демократии, что отличается от более поздней фашистской концепции единоличной диктатуры бессменного дуче и его партии, однако не имеет ничего общего с идеей прямой демократии или, иными словами, идеей уничтожения государства.

Иначе относится к этим вопросам Жорж Сорель в своих «Размышлениях о насилии», что логично вытекает из принципа классовой борьбы, которая не должна быть вечной, но должна закончиться победой пролетариата, уничтожением государства и частной собственности, а вместе с ними и самого классового деления. Относя свой синдикализм к т.н. «новой школе» марксистского социализма, он отмечает, что «длительное время социализм был не более чем утопией, и марксисты не без основания приписывают своему наставнику честь изменения этого положения: сегодня социализм стал орудием подготовки масс, занятых в крупной промышленности и стремящихся упразднить государство и собственность». Эта формула повторяется в книге неоднократно. Автор отмечает, что в его понятии социальной революции «речь идет о перевороте, в ходе которого организованные производители выставят вон хозяев и государство» и уже само по себе «пролетарское насилие стремится упразднить государство». Целью своего социализма Сорель называет «переход современных людей к положению свободных производителей, работающих на фабрике без хозяев». Сорелевская «всеобщая стачка весьма ясно обнаруживает безразличное отношение к материальным выгодам завоеваний, ставя целью уничтожение государства», потому что «государство и было зачинателем завоевательных войн, распределителем благ и причиной существования господствующих групп, извлекающих выгоды из любых предприятий, тяготы которых несет все общество».

Сорель подчеркивает, что общественная собственность на средства производства предполагает рабочее самоуправление и уничтожение разделения труда на организаторский и исполнительский:

«Маркс, как и синдикалисты, предполагает, что революция будет полной и необратимой, потому что она передаст производительные силы в руки свободных людей, то есть таких, которые смогут управлять работой предприятия, созданного в эпоху капитализма, без участия хозяев. Такой взгляд совершенно неприемлем ни для финансистов, ни для политиков, ведь ни те, ни другие не годятся ни на что, кроме благородной профессии хозяев. Поэтому во всех исследованиях, посвященных «благоразумному социализму», всегда признается, что общество делится на две части: первая — элита, организованная в политическую партию, которая видит свою миссию в том, чтобы мыслить за всю остальную немыслящую массу, и считает себя достойной восхищения за то, что готова поделиться с этой массой своими познаниями: вторая же — это совокупность производителей. У элиты политиков нет другой профессии, кроме использования своего разума, и она не видит никакого противоречия принципам имманентной Справедливости (которые сама же и устанавливает) в том, чтобы пролетариат кормил ее своими трудами и обеспечивал ей образ жизни, который нельзя назвать аскетическим»

Именно поэтому вопрос уничтожения частной собственности так тесно связан с потребностью уничтожения государства, и Сорель высказывает свое одобрение идее Маркса о том, что «разделение на правителей и управляемых привело бы в конце концов к возрождению государства», в то время как «синдикалисты отнюдь не задаются целью реформировать государство, как предлагали передовые умы XVIII века, — они хотят уничтожить его, потому что стремятся осуществить мысль Маркса о том, что социальная революция не должна привести к замене одного правящего меньшинства другим». Тут же он высказывает свое согласие со следующей цитатой Энгельса:

«Общество, которое по-новому организует производство на основе свободной и равной ассоциации производителей, отправит всю государственную машину туда, где ей будет тогда настоящее место: в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором»

Одно из обвинений, которые выдвигает Жорж Сорель от имени синдикалистов в сторону парламентских социалистов, состоит в том, что «в качестве мишеней нападок они обычно выбирают власть имущих, а не саму власть», потому «в этой области между синдикалистами и официальными социалистами не может быть никакого согласия». И отмечает, что «таким образом, уже невозможно спорить с тем, что революционный синдикализм безусловно противостоит государству», а «пролетарии, использующие синдикалистское насилие в ходе стачек, стремятся ниспровергнуть государство».

Также он подвергает иронической критике тех сторонников идеи уничтожения государства, которые откладывают это дело «на будущее»: «Наконец, государство должно исчезнуть, и никто не станет оспаривать по этому вопросу Энгельса, но оно исчезнет в отдаленном будущем, а пока оно не наступило, государством можно пользоваться, урывая лакомые кусочки для политиков, лучший же способ уничтожения государства состоит в настоящее время в его усилении — то есть в прыжке из огня да в полымя», в то время как синдикализм имеет целью «избавление рабочих от всякого контроля хозяев, а значит, и уничтожение депутатской власти».

В том числе Сорель отчетливо критикует идею «переходного государства» и такой «диктатуры пролетариата», которая осуществляется через политиков и прочих его «представителей»:

«Политики стараются увлечь пролетариат, поскольку торопятся выиграть крупные сражения за государственную власть… Но пролетариат для них только пушечное мясо и больше ничего… В основе всех их концепций лежит идея укрепления государства. В своих нынешних организациях политики уже готовят кадры для будущей сильной, централизованной и дисциплинированной власти, которая, не смущаясь критикой оппозиции, сумеет заставить ее замолчать и возведет свою ложь в ранг закона…

Позднее монархия ослабила деспотизм, и тогда возникло конституционное правительство. Точно так же предполагается, что и диктатура пролетариата должна мало-помалу ослабеть и затем исчезнуть, чтобы в конечном итоге уступить место анархическому обществу, но как это должно произойти, нам объяснить забывают. Королевский деспотизм, конечно, разрушился не сам по себе и не по доброте монархов, и надо быть очень наивным, чтобы верить, будто те, кто воспользуется демагогической диктатурой, легко откажутся от ее преимуществ…

Те, кто сумеет организовать пролетариат в единую армию, всегда готовую им подчиняться, сделаются военачальниками и введут в побежденном обществе осадное положение — и тогда на другой день после революции воцарится диктатура политиков, представляющих уже и теперь сплоченную группу. Выше я упоминал слова Маркса о тех, кто восстанавливает государство, создавая в современном обществе зародыш будущего класса господ. Как это происходит, можно увидеть на примере истории Французской революции. Революционеры готовятся к тому, чтобы их административный персонал захватил власть в тот самый момент, когда ее выпустят из рук представители старой власти, так что господство не знает перерывов…

Государство отнюдь не утратит силу, она будет передана от старых привилегированных классов к новым, а производители просто переменят хозяев. Очень возможно, что эти хозяева будут менее ловкими, чем теперешние, будут говорить более красивые речи, чем капиталисты, но все указывает на то, что они будут еще более жестокими и надменными, чем их предшественники»

Автор «Размышлений…» прямо сравнивает государственный социализм с капитализмом и рабовладельческим строем, то есть обосновывает, что это будет классовое общество:

«Легко заметить, что современным авторам очень долго казалось, что о трудящихся людях не скажешь больше, чем сказал Аристотель: им нужно отдавать приказания, обращаться с ними ласково, как с детьми, и смотреть на них, как на пассивные орудия, избавленные от необходимости мыслить. Революционный синдикализм был бы невозможен, если бы рабочим в самом деле была присуща такая мораль слабых, а государственный социализм, напротив, вполне приспособился бы к ней, так как в основе его лежит разделение общества на класс производителей и класс мыслителей, применяющих к производству научные данные. Единственное различие между этим мнимым социализмом и капитализмом заключалось бы в применении более хитроумных средств для поддержания дисциплины на производстве»

Сорель осознавал, что государственный социализм основывается во многом на писаниях Карла Маркса, видевшего в нем модель «переходного» общества, и поэтому открыто заявлял, что его «новая школа» марксизма отбрасывает данные идеи Маркса, поскольку они являются по своей сути немарксистскими:

«Новая школа» рассуждает совершенно иначе. Она не может согласиться с мыслью, что историческая миссия пролетариата состоит в подражании буржуазии, и не желает допустить, что такая грандиозная революция, как та, которая свергнет капитализм, может прельститься таким ничтожным и сомнительным результатом, как смена хозяев в угоду идеологам, политикам и спекулянтам, поклонникам и эксплуататорам государства. «Новая школа» не желает слепо придерживаться Марксовых формул: если он не создал другой теории, кроме теории буржуазной силы, это еще не значит, что нужно во всем подражать буржуазной силе.

В своей революционной деятельности Маркс не всегда находил удачные источники вдохновения и порой обращался к идеям, принадлежащим прошлому. Иногда в его произведениях встречаются избитые мысли, заимствованные у утопистов. «Новая школа» не считает себя обязанной благоговеть перед иллюзиями, ошибками и заблуждениями того, кто так много сделал для развития революционных идей; она старается отграничить слабости Марксовых работ от открытий, которым предстоит обессмертить его имя. Тем самым она решительно порывает с официальными социалистами, которые восхищаются у Маркса всем немарксистским. Поэтому мы не будем принимать во внимание многочисленные цитаты из Маркса, к которым нас могут отослать, доказывая, что Маркс часто понимал историю так же, как и политики»

Так же особого внимания заслуживает отношение Жоржа Сореля к вопросу о принципе распределения благ. Он отчетливо выступает за «отказ от идеи вознаграждения, отмеренного по заслугам», то есть от идеи распределения «по труду» (первым среди социалистов ее выдвинул Сен-Симон, а классовое общество всегда было основано на различных интерпретациях этой идеи), ведущей к реставрации классового деления, и всецело поддерживает коммунистическую идею распределения по потребностям. Для доведения своей мысли до читателя Сорель использует различные аналогии, из области военного дела, архитектуры и промышленных изобретений:

«На войне никогда не было бы великих подвигов, если бы каждый солдат, не переставая вести себя как героическая личность, притязал на получение наград, соответствующих его заслугам. Когда колонну бросают на штурм, возглавляющие ее знают, что их послали на смерть и что славу получат те, кто, пройдя по их трупам, вступит в неприятельский город; однако они не размышляют об этой огромной несправедливости и идут вперед.

Как только в армии начинает остро ощущаться потребность в наградах, можно утверждать, что ее доблесть в упадке. Некоторые офицеры, участвовавшие в кампаниях Революции и Империи, но служившие под непосредственным началом Наполеона лишь в последние годы своей карьеры, очень удивлялись большому шуму вокруг подвигов, которые в годы их юности остались бы незамеченными: «Меня засыпали похвалами, — говорил генерал Дюгем, — за то, на что в армии департамента Самбр-и-Мез никто не обратил бы внимания». Это фиглярство было доведено до гротеска Мюратом, и историки не вполне поняли, какая мера ответственности за вырождение подлинного боевого духа лежала на плечах Наполеона. Он был чужд того великого воодушевления, которое позволило героям 1794 года совершить столько чудес, и полагал, что нужно измерить способности каждого и каждому присудить награду в точном соответствии с его заслугами — это уже было практическим осуществлением принципа сенсимонизма, и каждого офицера побуждали отличиться. Сенсимонисты были шарлатанами не менее отвратительными, чем Мюрат. Впрочем, историю этой школы невозможно понять, если не сравнивать ее с наполеоновской моделью. Это шарлатанство истощило моральные силы нации, тогда как силы материальные были пока еще значительными. Наполеон воспитал очень мало выдающихся генералов и воевал преимущественно с теми, кто достался ему в наследство от Революции, — это бессилие есть неоспоримый приговор его системе.

Часто отмечали скудость доступных нам сведений о великих готических художниках. Среди каменотесов, создававших облик соборов, были люди незаурядного таланта, однако их, как правило, не выделяют из массы других ремесленников, отчего они не производили меньше шедевров. Виолле-ле-Дюк находил странным, что архивы Нотр-Дама не донесли до нас подробностей сооружения этого гигантского памятника и что средневековые документы вообще чрезвычайно скупы на сведения об архитекторах; он добавляет, что «гений может развиваться в тени, и стремление к тишине и безвестности свойственно его природе». Можно даже пойти дальше и задуматься, догадывались ли современники, что возводимые этими гениальными художниками здания будут покрыты неувядаемой славой. Мне представляется весьма правдоподобным, что соборами восхищались лишь сами художники.

Это стремление к совершенству, проявляющееся вопреки отсутствию какой бы то ни было личной, немедленной и соответствующей заслуге награды, образуют тайную доблесть, обеспечивающую непрерывный прогресс в мире. Что сталось бы с современной промышленностью, если бы изобретатели находились лишь для таких вещей, которые обеспечивали бы им верное вознаграждение? Ремесло изобретателя, вероятно, самое жалкое из всех, и все-таки от него никогда не отказываются. Сколько раз бывало на фабриках, что небольшие изменения, внесенные в процесс труда изобретательными рабочими, в конечном счете, накапливаясь, приводили к глубоким усовершенствованиям, хотя новаторы так и не смогли извлечь долгосрочной и соразмерной выгоды из своей изобретательности? И разве даже простой сдельной работе не удавалось вызвать медленный, но непрерывный прогресс в производительности труда — прогресс, который, временно улучшив положение нескольких трудящихся и особенно их хозяев, в конечном счете приносит пользу покупателям?»

Неразрывно с аргументацией в пользу принципа «каждому по потреб