Язык

Марлен Инсаров — Набросок введения в исторический материализм

На первый взгляд вся совокупность жизни человеческих обществ может показаться хаотическим нагромождением не связанных друг с другом фактов. Задача общественной науки как раз и состоит в том, чтобы за этим внешним хаосом увидеть определенные закономерные связи, увидеть определенный порядок.

При этом важно с самого начала подчеркнуть следующее обстоятельство. Как и природа, общество вместе с присущими ему законами не стоит на месте, оно развивается. На смену одним типам обществам приходят другие — с другими внутренними закономерностями. Первоначально происходят мелкие и незаметные для невооруженного глаза изменения, но когда они накопятся в достаточной степени, наступает эпоха взрыва, спасительной или губительной (кому как) катастрофы. Старое общество рушится, на его обломках утверждается новое.

Нет вечных и неизменных законов общества, как нет таких законов даже в природе. Вообще понятие природного или общественного «закона» — это продукт работы человеческого разума, который выделяет в окружающем его мире одни связи и взаимозависимости, на время забывая о других. Поэтому мир вообще и социальный мир в частности всегда неизмеримо шире, богаче и многограннее, чем человеческое представление о нем, отраженное в приписываемых человеческим разумом природе и обществу законах. Эти законы (речь здесь нигде не идет о юридических законах, но везде о законах, понимаемых как естественные связи природных и социальных процессов) всегда имеют только условный и относительный характер, когда человеческое познание проникает глубже, оно открывает более фундаментальные законы, лишь частным проявлением которых были законы, известные до этого. Наступает эпоха «научной революции», т.е. смены одной господствовавшей до сих пор научной теории другой, лучше, чем прежняя, объясняющей новые открытые наукой факты. В физике такой научной революцией явилась в 20 веке смена физики Ньютона физикой Эйнштейна. Такие же смены господствующих научных теорий происходят и в общественных науках.

Но из того, что любая научная теория, любая научная истина имеет лишь условный и относительный характер, вовсе не следует, что она не является истиной вообще. Не существует абсолютных истин, пригодных на все времена, каждая научная истина — это истина своей эпохи (при этом иногда данная эпоха может охватывать тысячелетия), но истина, будучи ограничена в своей истинности своей эпохой, в этих пределах является истиной. Существует такая истина и для общественной науки.

Постижение истины в сфере общественных наук по ряду причин намного сложнее, чем в естественных науках. Природа существует миллиарды лет, известная нам письменная история охватывает лишь несколько тысячелетий. В одном кубическом сантиметре воды намного больше атомов, чем жило людей на всем протяжении человеческой истории. Закономерности и в природе, и в обществе имеют вероятностный характер. Один атом может двигаться по произвольной траектории, движение большого количества атомов подчиняется строгой закономерности. Один человек может вести себя совершенно не так, как ведут люди, сходные с ним по происхождению, воспитанию и социальному положению. Это не означает, что его поведение произвольно, но для объяснения такого поведения требуется более глубокий и тщательный анализ, тогда как причины поведения находящихся в определенной связи друг с другом больших групп людей гораздо очевиднее. Поэтому чем обширнее объем исследуемых объектов, тем проще понять причины, движущие их в ту, а не в другую сторону — а исследуемых объектов бесконечно больше в природе, чем в истории.

Есть и другая причина, затрудняющая понимание общественных процессов. Истина о них обыкновенно затрагивает самые глубокие и страстные интересы людей — ведь эта истина говорит довольным существующим порядком вещей, что этот порядок — не вечен, что он когда-то возник, а поэтому когда-нибудь исчезнет. Еще английский философ 17 века Гоббс писал, что если бы утверждение, что дважды два — четыре затрагивало бы чьи то интересы, оно вызвало бы не меньше потоков крови, чем споры о предпочтительности монархии или республики.

Исходя из всего этого, мы можем понять, почему история стала наукой — наукой о развитии человеческого общества, намного позже, чем естественные науки — лишь в 19 веке. До этого историки в большинстве своем лишь описывали события, очень мало кто из историков задумывался о глубинных причинах этих событий. Из тех, кто задумывался, большая часть ограничивалась ссылкой на божью волю. Поскольку божья воля, как известно, непостижима, тщетно мы стали бы искать у таких историков ответ, по каким причинам божья воля проявляла себя так, а не иначе.

Более сильные умы стремились объяснить закономерности исторического процесса не божьей волей, а географией. Они считали, что характер каждого общества обусловливается географической средой, в которой оно возникло. Однако история — это процесс постоянных изменений, тогда как географическая среда на памяти письменного человечества оставалась в основном неизменной. Как может неизменяющееся обуславливать собою изменения — ответа на этот вопрос сторонники теории географического детерминизма так и не дали.

Историю сделал наукой выдающийся немецкий ученый 19 века Карл Маркс — и никакие его частные ошибки не отнимут у него эту заслугу. Теория, созданная Карлом Марксом, называется «исторический материализм».

Исторический материализм исходит из одной очень простой предпосылки, настолько простой, что можно лишь удивляться тому, почему исторический материализм не был открыт задолго до Маркса. Предпосылка эта состоит в том, что люди, прежде чем вступать между собой в определенные отношения дружбы или вражды, прежде чем размышлять, исследовать природу и писать стихи, прежде всего этого они должны есть. Все остальное в теории Маркса является лишь следствием из этой предпосылки.

Если столь простая истина не была открыта до Маркса, то причину этого странного обстоятельства следует видеть в том, что из-за общественного разделения труда теории исторического процесса создавали те, для кого получение пищи казалось само собой разумеющимся, те же, кто «должен был в поте лица добывать хлеб свой», не имели после тяжелого труда времени и сил для размышлений о законах исторического процесса. И Маркс именно потому глубже всех предшествующих ему мыслителей понял эти законы, что предпринял попытку взглянуть на историю глазами не привилегированных и довольных, но трудящихся и угнетенных…

В древние доисторические времена наши предки — обезьяны добывали себе пищу точно так же, как и любые животные. Они не производили то, что нужно было для удовлетворения их потребностей, а собирали продукты, удовлетворяющие их потребности, в природе в готовом виде. Если бы так продолжалось и дальше, не было бы всей человеческой истории — с ее страданиями и с ее достоинством.

Однако в силу природных катаклизмов, о которых у нас здесь нет возможности говорить, обезьяны стали людьми (далеко не сразу — и пройдя через переходные стадии питекантропов, неандертальцев и т.п.), и животный бездумный рай кончился. Человек должен был или погибнуть, или вместо прежнего состояния, подобного состоянию пасущейся на лугу коровы, начать производить сам все, необходимое ему. Между собой и природой он поставил созданные своею собственной, сперва очень неумелой, рукой, орудия труда, многократно увеличившие его силу и сделавшие его способным противостоять бессознательным силам природы, а не гибнуть от столкновения с ними.

Производство вещей, необходимых для удовлетворения человеческих потребностей, называется экономикой.

Важно подчеркнуть еще одно обстоятельство. Человек-одиночка, единоборствующий с природой — вымысел старых авторов приключенческих романов («Робинзона Крузо», например), и не более того. Одинокий дикарь был бы сразу же раздавлен мощными силами природы, не говоря уж о том, что не оставил бы потомства. С самого начала природе противостояли не изолированные одиночки, а группы людей — первоначально, еще в дочеловеческом состоянии, большие семьи обезьянолюдей, затем — первобытные общины свободных и равных соплеменников, затем, с разделением общественного труда на труд управляющих и труд управляемых — всевозможные классовые общества. Производил не индивид, производили группы людей, и те отношения — будь они отношениями трудового товарищества, или отношениями иерархической зависимости — в которых находились люди в производственном процессе, называются производственными отношениями.

Однако производственные отношения лишь с помощью научной абстракции можно выделить из совокупности всех отношений людей между собой, хотя именно отношения людей в процессе производства продуктов и их распределения накладывают неизгладимый отпечаток на все прочие человеческие отношения. Кроме производства продуктов, удовлетворяющих людским потребностям, а также кроме производства инструментов, необходимых для производства этих продуктов (эти инструменты называются средствами производства),каждая общественная система производства является также системой производства людей данного общества. Речь идет не только и не столько о их биологическом воспроизводстве, о любви и деторождении. Каждой общественной системе требуются именно такие люди, которые отвечали бы требованиям, предъявляемым к их социальной роли. Люди не рождаются рабами или господами, хотя и рождаются в семьях рабов или господ. Они должны быть принудительно воспитаны соответственно предстоящей им социальной роли. Если рабы не будут вести себя так, как должны вести себя рабы — то вся социальная система, основанная на рабстве, рухнет. Даже в первобытном обществе человеческий звереныш должен был быть воспитан как равный и свободный член общины соплеменников, иначе он так и остался бы зверенышем.

Именно поэтому экономика, производство материальных вещей и складывающаяся в этом производстве система производственных отношений людей между собой — это лишь часть (хотя и базовая часть, фундамент) общественной системы. Экономика не может функционировать без политики и без идеологии, как и они, в свою очередь, не могут функционировать без нее.

Политика — это сфера власти, власти, направленной на сохранение существующей системы производственных отношений или на ее изменение. Она возникает в самом производственном процессе, где одни имеют право приказывать другим, но эти первые обладают способностью приказывать лишь потому, что вне производственного процесса стоит прямая физическая сила, готовая прямым принуждением подчинить непокорных. Эти же последние, борясь со своими притеснителями, стремятся разрушить защищающий притязания последних карательный аппарат государства и сами стать силой, сами овладеть властью.

Однако прямого насилия недостаточно для удержания в повиновении угнетенных. Ведь угнетенных, по общему правилу много, а угнетателей мало, и стоит угнетенным обрести чувство достоинства и силы и выступить вместе, как угнетение рухнет. Великий английский поэт 19 века Шелли обратился к угнетенным с таким призывом:

«Восстаньте ото сна, как львы,

Вас столько ж, как стеблей травы;

Развейте чары темных снов,

Стряхните гнет своих оков,

Вас много — скуден счет врагов!»

Однако угнетенные очень редко в своей истории откликались на подобные призывы. Чтобы понять это печальное явление, нужно обратиться к третьей сфере общественной жизни — к идеологии.

Как уже было сказано, политика защищает воспроизводство существующих производственных отношений прямым принуждением, идеология — более тонким средством — обманом, который настолько органически порождается всей системой общественных отношений, что в большинстве случаев представляет собой не сознательное ухищрение, а непроизвольный самообман. Однако утонченное дерево идеологии уходит своими корнями в обильно политую кровью почву политики. Многолетний, изо дня в день опыт жизни при угнетении убеждает угнетенных, что сопротивление бесполезно и что плетью обуха не перешибешь. А поскольку признаваться в своем бессилии невыносимо стыдно, то проще всего принять на веру распространяемые угнетателями утверждения, что существующие порядки неизменны, что они являются следствием непостижимой воли божьей или столь же непостижимых законов экономики, что правящие по природе своей предназначены править (как самые лучшие!), а угнетенным некого винить в своей жалкой доле, кроме самих себя. И в большую часть эпох большая часть угнетенных верит во все это.

Верят, но не все, верят, но не всегда. Подобно тому, как политика представляет собой сферу борьбы за власть между теми, кому власть принадлежит и кто благодаря своей власти имеет возможность распоряжаться трудом других людей, эксплуатировать их, и теми, кто лишен власти и управления самими собой, а поэтому лишен подлинной свободы и подлинного достоинства, которые он может обрести лишь в борьбе за свое освобождение, подобно этому борьба, классовая борьба происходит и в сфере идеологии. Не все рабы смирились со своим рабством, не у всех спины согнуты до такой степени, что их невозможно распрямить. Человек с самого рождения брошен в общественную ситуацию, которую не он выбирал, но как ему действовать в подобной ситуации, выбирает он сам. Раб может смириться, может попытаться самому пролезть в господа, но может и восстать. Даже если его восстание приведет его на крест, как привело оно повстанцев Спартака, перед смертью он сможет вспомнить дни, когда ходил с разогнутой спиной и не кланялся хозяину — а это достаточная плата за смерть на кресте…

Классовую борьбу в сфере идеологии можно убедительно увидеть на примере двух песен французского средневековья. Первая принадлежит феодалу Бертрану де Борну, вторая, не удостоившаяся поэтического русского перевода — оставшемуся безвестным крестьянскому повстанцу:

«Мужики, что злы и грубы,

Только нищими мне любы.

Любо видеть мне народ

Голодающим, раздетым,

Страждущим, необогретым,

Пусть мне милая солжет,

Ежели солгал я в этом».

А вот что пели крестьяне:

«Мы такие же люди, как и они.

У нас такая же голова, способная мыслить,

И такие же две сильные руки.

И мы можем так же страдать, как они.

И что смогут сделать помещики,

Когда против каждого из них

Выйдет двадцать смелых крестьянских парней?

Так давайте же объединимся,

И свергнем всех господ,

И, как встарь, будем пахать землю на наших полях,

Ловить рыбу в наших прудах,

Ловить дичь в наших лесах,

И ни перед кем ни гнуть спину».

Всегда и везде политике и идеологии угнетателей противостоит политика и идеология угнетенных. Борьба угнетенных в обычные эпохи происходит в незаметных формах уклонения от работы на господ, в формах скрытого саботажа, но в редкие исторические моменты она вспыхивает ярким пламенем. Угнетенные (как и все люди вообще)- не роботы, движимые лишь первичными животными инстинктами, и все попытки угнетателей превратить их в таких роботов обречены на неудачу. У угнетенных есть собственные представления о добре и зле, о справедливом и несправедливом. Именно поэтому они порой способны покорно терпеть чудовищный гнет, если с их точки зрения этот гнет почему-то является оправданным, но восстают против незначительной несправедливости, если считают ее беззаконным произволом…

При рассуждениях о экономике, политике и идеологии как сферах жизни общества нужно помнить следующее обстоятельство. Их полная обособленность друг от друга — всего лишь фикция плохих ученых. На самом деле они не являются некими самостоятельными сферами деятельности людей, но тремя неотделимыми друг от друга сторонами единой общественной жизни. Одни и те же люди производят материальные блага (или распоряжаются этими благами), занимают определенное место в системе политических, властных отношений (т.е. являются властвующими или подвластными) и думают своей головой о всяких интересных вещах вроде справедливости и несправедливости. Разделение единого процесса общественной жизни на области экономики, политики и идеологии полезно иной раз для научного анализа — и не более того, при этом если ученый, в процессе увлечения анализом забудет о том, что выделенная им сторона целого неспособна существовать без других сторон, он впадет в опасное заблуждение.

Доминирующее значение в общественной жизни принадлежит экономике — как потому, что без производимых ею благ люди не могли бы существовать вообще, так и потому, что именно в этой точке, в материальном производстве общество взаимодействует с окружающей его природной средой. Однако чистой экономики, экономики самой по себе не бывает нигде и никогда — ведь производят не бесстрастные и бессмысленные роботы и не движимые голой алчностью животные, а люди, находящиеся в определенных отношениях друг с другом и осмысливающие противостоящий им природный мир и свое место в нем.

Политика и идеология — не просто отражения экономики и не просто надстройки над нею. Они — необходимое условие функционирования экономики, необходимые средства координации деятельности людей в трудовом процессе. Экономика точно так же невозможна без них, как и они — без нее.

Даже относительное обособление друг от друга экономики, политики и идеологии — явление сравнительно позднего периода. Если мы посмотрим, например, на древние азиатские деспотии (Древний Египет, Древний Китай и т.п.), то увидим, что в них правитель, обладавший высшей политической властью, считался одновременно обладателем высшей идеологической власти — не просто божьим наместником, но даже самим богом. Однако его политическая и идеологическая (религия — первая, хотя не единственная форма идеологии) власть имели своим назначением хозяйственную функцию — регулирование ирригационной системы, что он должен был осуществлять как с помощью вполне реальной политической власти, так и с помощью приписывавшейся ему идеологической мистической власти. Политика и экономика здесь уже обособились из производственного процесса, но не обрели даже относительной независимости от него.

Если мы пойдем еще глубже в историю и дойдем до первобытных обществ, то увидим, что в них политика и идеология даже не вычленились из экономики и образовывали нерасчлененное единство с нею. Не существовало политики как таковой, не было постоянной и устойчивой власти одних людей над другими, возникавшая в критические моменты на охоте власть более опытного и отважного охотника не закреплялась какими-либо институтами, возникала сама собой и исчезала сразу после критического момента — причем наградой самому отважному охотнику было лишь общественное уважение. Все управляли всеми, власть над всеми принадлежала всем — и именно потому не была властью в современном смысле этого слова. Различные идеологические проявления (религия, искусство) тоже не вычленились еще из производственного процесса и имели своей очевидной для всех целью содействовать его успеху (сохранились наскальные рисунки животных — древние охотники в силу магических верований были убеждены, что удачно поразив эти рисунки, они столь же удачно попадут и в реальных животных на охоте).

Возникает вопрос: каким образом произошел переход от лишенного внутренних социальных противоречий первобытного строя братства и товарищества к современному обществу с его чудовищным разделением труда и чудовищными общественными противоречиями? Как бесклассовое общество распалось на классы, а из безгосударственных общин вырос чудовищный властелин над жизнью и смертью людей — государство?

Заслуга проницательных мыслителей 18 века состоит именно в том, что они поняли неразрывную связь возникновения классов, собственности и государства. Ответ, который они давали на интересующий нас вопрос, был, однако же, неверен.

Согласно наиболее распространенной теории, принадлежащей Ж-Ж. Руссо, с течением времени одни первобытные люди постепенно богатели, другие беднели, в конце концов богатые создали для защиты своих богатств от бедных государство.

Ответ Руссо был правилен с политической точки зрения, но неправилен с научной. Он срывал с государства иллюзорные покровы выразителя общей воли и показывал, что государственная власть прямым насилием защищает имущество богатых, накопленное ими за счет труда бедных. Но он не был способен объяснить происхождение бедности, богатства и государства.

Из-за нехватки научных знаний в то время Руссо считал, что первобытные люди жили, подобно людям его времени, индивидуальными семьями, тогда как на самом деле они жили общинами. Именно общины распоряжались всем произведенным продуктом, поэтому индивидуальному богатству просто неоткуда было взяться. Когда после удачной охоты и т.п. у общины образовывался излишек, он либо откладывался как запас на черный день, либо коллективно потреблялся.

Другой выдающийся мыслитель 18 века, Томас Пейн, выдвинул иную теорию происхождения классов и государства — теорию завоевания. Пейн писал, что государства возникали таким образом: шайка разбойников захватывала страну, после этого главарь шайки становился королем, его помощники — феодалами.

Как и теория Руссо, теория Пейна была справедливой с политической точки зрения, но неверной — с научной. Она разоблачала благостные сказки о происхождении и сущности государства, но предполагала уже существующим как раз то, возникновение чего стремилась объяснить. Ведь шайка разбойников со всевластным предводителем во главе — это уже государство, хотя государство в миниатюре.

Ответ на вопрос о происхождении классов и государства дала теория исторического материализма.

Согласно этой теории, в основе любого общества лежит процесс труда, и именно в этом процессе и следует искать корни возникновения классов и государства. Разделение общества на классы явилось следствием общественного разделения труда — его разделения на труд руководящий и труд исполнительский.

В первобытном обществе трудовые процессы были настолько просты, что ими легко могли управлять все общинники, опираясь при надобности на окостеневший в обычаи прошлый опыт племени. С усложнением трудовых процессов выделяется слой особых лиц, чьим специфическим трудом становится управление трудом других людей. После этого трудовые процессы дают большие производственные результаты, а это приводит к их еще большему усложнению. Управляя трудом других людях, правящая группа (первоначально избираемая, сменяемая и подконтрольная), начинает затем управлять и распределением произведенного в ходе трудового процесса продукта. Возникает слой стоящих над племенем вождей и жрецов — своего рода протогосударство. Из слуг племени они превращаются в господ над ним. Само собой понятно, что этот процесс не был одномаментным, что он растянулся на тысячелетия и именно он представлял собой содержание всей мучительной и кровавой эпохи перехода от бесклассового общества к классовому — эпохи, отголоски которой дошли до нас лишь в мифах.

Русский экономист 19 века Н.И. Зибер так писал о выделении руководящего слоя из племени равных общинников:

«Общественно-должностной класс, ремесленники и рабы — таковы 3 главнейшие группы личностей, специфический род деятельности которых весьма рано выделяется из безразличной массы общинных занятий населения. Постепенное обособление класса лиц, призываемых к отправлению общественно-должностной деятельности, или, что одно и то же, деятельности по объединению и сосредоточению различных общественных процессов, занимает бесспорно первую степень в истории разделения труда среди родовой общины. Не подлежит также ни малейшему сомнению, что в ряду этих процессов преобладающая роль должна быть отведена основным, чисто экономическим процессам общественного производства и потребления, которые с наибольшей настоятельностью нуждаются в регулировании и надзоре» (Н.И. Зибер. Очерки по истории первобытной экономической культуры. М., 1937, с. 372).

А вот что пишет Зибер о невыделенности политики из экономики в первобытном обществе:

«…первоначальные политические союзы людей неразрывно сливаются в одно целое с экономическими союзами, иными словами, … при подобном состоянии вещей еще не может быть и речи об отделении экономической организации общества от политической» (там же, сс. 372 — 373).

Как видим, деление общества на классы возникает в самом производственном процессе — с выделением из общей массы трудящихся слоя обладающих властью над ними организаторов производства. Эти организаторы производства, распоряжаясь производственным процессом и его результатами, становятся эксплуататорским классом, трудящаяся масс, став лишь исполнителями их приказов и потеряв контроль над своим трудом и его результатами, становится классом эксплуатируемым.

Организаторы производства присваивают себе властные функции, прежде принадлежащие общему собранию общинников. На место полновластной общины приходит всевластное государство и безвластные подданные. Имущество общины, которым прежде управляла сама община, становится государственной собственностью, т.е. собственностью класса эксплуататоров, объединенных в государство. Государственная собственность была первой разновидностью эксплуататорской собственности, лишь на протяжении тысячелетий из нее постепенно вычленилась частная собственность в современном смысле. Не класс эксплуататоров -паразитов -частных собственников создал государство, но из государства как организации узурпировавших власть общины организаторов общественного производства постепенно вычленился слой частных собственников. Классы и государство возникли одновременно, как две стороны одного и того же явления, и их возникновение явилось следствием не чьей-либо злой воли и не печального случая, а прогрессирующего разделения общественного труда.

Классами называются большие группы людей, одни из которых вследствие своего положения в производственном процессе и в общественной системе в целом могут управлять трудом других людей и поэтому могут распоряжаться результатами этого труда. Государство — это аппарат власти, т.е. управления и насилия, отделенный от подвластных и представляющий собою особую бюрократическую (управленческую) и вооруженную организацию. Государство и классовое устройство общества неразрывно связаны друг с другом, одно невозможно без другого. Государство и классы существовали не всегда. Как мы видели, в первобытном обществе все члены общества (т.е. первобытной общины) вместе, коллективно управляли своим собственным трудом, поэтому никто не мог присваивать труд других людей и не существовало никакого особого аппарата власти, насилия и принуждения, отдельного от самих вооруженных общинников.

Какие существовали классы на протяжении истории человечества — это вопрос особый и тесно связанный с вопросом о делении человеческой истории на отличающиеся друг от друга по уровню развития производительных сил и обусловленных им общественных отношений общественные формации. Здесь достаточно будет сказать, что главными, основными классами общественной формации, основанной на преобладании в экономике сельского хозяйства и преобладании в обществе натуральнохозяйственных, нерыночных экономических отношений, были феодалы — которым принадлежали управленческие и военные функции — и находящиеся от них в зависимости и отдававшие им часть плодов своего труда крестьяне, в формации, где ведущее место в экономике заняла промышленность и рыночное производство стало господствующим, ведущими классами являются капиталисты (они же буржуа), которым принадлежит власть и собственность, и лишенные власти и собственности, принудительно отчужденные от средств производства и вынужденные, чтобы прожить, продавать свою рабочую силу, пролетарии. При этом также следует указать, что господствующие классы каждой формации могут быть как слиты до неразличимости с государственным аппаратом (древневосточные общества или государственно-капиталистическая система в СССР), так и находиться в относительном обособлении от него, хотя и имея с ним, с государственным аппаратом многое множество связей (классический тип капитализма). Кроме того, в каждом обществе, кроме основных его классов, существуют также классы либо промежуточные, либо побочные, классы, представляющие собой либо намек на будущую формацию (торговцы в добуржуазном обществе), либо остаток прошлой формации (крестьянство в раннекапиталистическом обществе).

Мы уже видели, что классы и государство не существовали вечно, что было время, когда их не было. Все, что когда-то возникло, когда-нибудь и исчезнет. Так почему же классы и государство существуют до сих пор, почему многое множество попыток покончить с классовым устройством общества и создать бесклассовое и безгосударственное, просто человеческое общежитье, до сих пор оканчивались неудачей?

Деление общества на классы является необходимым следствием общественного разделения труда. Пока огромные массы непосредственных производителей не могут координировать сами, без особого слоя руководителей, свои трудовые деятельности, пока сохраняется неизбежность существования специфической группы организаторов производства, эти последние неизбежно будут становиться новыми эксплуататорами — независимо от своих намерений. Из-за невозможности преодолеть разделение труда на организаторский и исполнительский даже победоносные восстания угнетенных до сих пор кончались лишь тем, что старых господ сменяли новые.

Однако появившиеся во второй половине 20 века автоматизированные системы производства и компьютеризированные системы управления впервые со времен гибели первобытных общин предоставляют людям возможность управлять самими собой без начальников и господ в масштабах всего общества — только этим обществом будет теперь не первобытное племя из нескольких сотен человек, а все многомиллиардное человечество. Вот как писал об этом советский ученый Ю. Б. Рюриков:

««Первобытный человек был по-своему «всесторонним»: каждый умел делать все, что делало человечество, каждый мог и охотиться, и собирать плоды, и готовить еду, и сражаться с врагами.

Когда появилось разделение труда, у людей, занимающихся разными видами труда, стали развиваться и разные способности: у охотников — нужные для охоты, у земледельцев — для земледелия, у жрецов и вождей — для руководства и умственной работы.

Человек все больше становился частичным, общество все больше дробилось на клеточки — по профессиям, внутри классов, внутри социальных групп. Число способностей, которые мог развивать каждый человек, все больше сужалось, и к 20 веку это сужение дошло до предела. Специализация, которая углубляла раньше способности человека, стала античеловеческой. Ее дробящее, рассекающее влияние все больше проглядывает во всех действиях, мыслях, чувствах человека, во всем его образе жизни — в том числе и в любви.

Она и развивает, и разрушает личность, ведет к ее утончению, углублению — и к ее уничтожению, распаду. Чем больше атомизируется общество, тем однообразнее и серийнее делаются связи человека с другими людьми — и тем больше человек превращается в винтик, в безликое существо. Но дробящаяся специализация и изощряет, усложняет его, и это особенно видно в тех слоях человечества, которые занимаются духовным трудом. Правда, и там это изощрение идет рядом с обезличиванием, с превращением человека в серийную, точно сошедшую с конвейера фигуру.

Будет ли человек личностью или стандартным существом, будет ли он серийным или универсальным — это вопрос жизни и смерти для человечества. Еще сто лет назад именно так говорил об этом Маркс. Именно так — как о вопросе жизни и смерти — он говорил о замене «частичного рабочего, простого носителя известной общественной функции» — «всесторонне развитым индивидуумом».

В конвейерный период, начавшейся с империализма, становится невиданно стержневой роль машины для человеческой жизни. Появляется новый глобальный вид разделения труда — разделение труда между человеком и машиной. Индустриализация главных видов труда и быта рождает новую первичную клеточку социального организма, новый социальный тандем — «человек — машина». Общение человека с машиной пропитывает все области жизни и делается одним из главных фундаментов человеческой повседневности. И это рождает совершенно новые противоречия, новые двигатели жизни.

Дробное и конвейерное разделение труда делает человека резко частичным, обезличивает его труд. Оно превращает человека в придаток машины, в робота, который совершает на станке одну — единственную операцию. Обезличивание человека в труде доходит до предела, человечество входит в зону огромного кризиса, и развивать в себе личность люди могут только вопреки этой узкой специализации.

Отчуждение личности, ее расчеловечивание становится как никогда острым. Человек механического труда начинает как бы уподобляться машине, действовать как она — выполнять дробные, расчлененные, узкоспециальные операции. Машина как бы накладывает на человека свои свойства, как бы заражает его «машинностью», стремится уравнять с собой.

Собственнические отношения не могут спасти от этого людей. Они еще больше превращают человека в машину, в колесико и винтик общественного механизма. Только социалистические отношения равенства и свободы могут вывести человечество из социальных и технических кризисов, в которые его ввергает 20 век.

Но сами по себе общественные отношения не могут избавить человека от частичности, от дробной специализации. Только в союзе с машиной можно победить машину (в том числе и общественную).

И человек встает на встречный путь: он начинает создавать абсолютно новый — кибернетический — тип машин, учит машину действовать, как он сам — считать, помнить, совершенствоваться, принимать решения, руководить другими машинами. Человек как бы заражает машину человеческими — разумными — свойствами, как бы вкладывает в нее свой интеллектуальный облик, свой отпечаток.

Против омашинивания людей он выдвигает очеловечивание машины. Он начинает передавать машине «низшего человека», человека стандартного, не личность — как раз такого, какого стремятся сделать из него машины. Думающие машины имитируют стандартного человека, они как бы вбирают его в себя. И это дает человеку невиданную возможность — выделить из себя этого «низшего человека» и избавиться от него.

Человекоподобные машины помогут освободить землю от машиноподобного человека, помогут человеку выбросить из себя все обезличенное, все механически типовое. Но только помогут — не больше, — потому что главную роль здесь играют не машины, а человеческие отношения, которые создаются с их помощью — отношения общественные, социальные.

Социалистическое очеловечивание этих отношений — главное средство против омашинивания человека. Очеловечивание гражданских отношений и очеловечивание машины — два фундамента нового мира, который начинает рождаться в нашу эпоху.

Жизнь подходит к таким рубежам, когда, видимо, будет технически возможно дать обществу новый промышленный фундамент, принципиально новую машинную базу. Кибернетика — впервые в истории — дает техническую возможность создать систему машин, которыми непосредственно управляют не люди, а другие машины — очеловеченный автоматические устройства.

Нынешний тип машин называется в теории машин трехзвенным. В ней три блока: рабочий инструмент — передаточный механизм — источник энергии (мотор).

Четвертое звено в этой цепи — человек. Это звено, управляющее машиной и в то же время управляемое ею: потому что именно от машины зависит, что именно производит на ней человек, в каком ритме он работает, какие способности ему нужны, чтобы управлять машиной.

Что будет, если в трехзвенную машину добавить новое — умное — звено: блок управления? Возникнет четырехзвенная машина, в корне непохожая на все старые. Она сама будет управлять своей работой, и это освободит человека от нынешнего прямого участия в производстве.

Система человекоподобных машин может взять себе весь безликий труд и оставить человеку только индивидуальный труд, только творческую работу. А это значит, что в самих технических основах труда произойдет огромная революция — ибо если стандартный труд обезличивает людей, то индивидуальный труд развивает в них личность.

Это в корне изменит разделение труда между человеком и машиной и позволит — технически — избавиться от старого разделения труда между людьми. Начнет уходить в историю дробная специализация, пожизненное распределение разных видов труда между разными людьми. На свет может явиться новое разделение труда — не пожизненное, не узкочастичное. Смена занятий и их сочетание сможет, видимо, стать законом, и тогда работа будет развивать не узенький сектор человека, а весь круг его способностей…

Видовые отличия всегда будут, и всегда будут какие-то виды человеческого неравенства — психологического, нравственного, эмоционального, умственного. Но они, видимо, не будут рождать неравенства в пользовании благами и не поведут к «профессиональному идиотизму».

Конечно, человекообразные машины сами по себе не смогут быть здесь палочкой — выручалочкой. Они — только один конец той волшебной палочки, которую создает сейчас человечество. Другой ее конец — и главный, решающий — это общественные отношения — во всей их сложности, во всех разветвлениях — от экономических связей до быта, от отношений между классами до системы воспитания. Никакая техника не может освободить человека сама по себе, ибо не сама техника лепит человека, а общественные отношения лепят его в союзе с техникой» (Ю. Б. Рюриков. Три влечения: Любовь, ее вчера, сегодня и завтра. 2-е, дополненное издание. Кемерово, 1984, сс. 91 — 95).

Как видим по ее названию, замечательная книга Ю.Б. Рюрикова посвящена не грубо-прозаическому разделению труда и обусловленности им классовой структуры общества, а предмету, который испокон веков считался куда более возвышенным — любви. Однако и на этом примере хорошо видна истинность исторического материализма. Полноценная, целостная любовь возможна лишь у целостных людей, у людей же, покалеченных разделением труда и классовым обществом возможна, самое большее, истерическая тяга к любви, но не любовь. Чтобы людские отношения стали отношениями любви и товарищества, разделение труда и классовое общество должны быть уничтожены.

В свое время прогрессирующая общественная дифференциация уничтожила гармонию древних общин, заменив ее кровавым порядком эксплуатации и вражды. Однако, как показывает современная наука, любая чрезмерно усложнившаяся система является очень неустойчивой и обреченной на гибель в столкновениях с другими системами. Современная социальная система, запутавшаяся в переплетении собственных неразрешимых противоречий, либо будет уничтожена мертвыми силами природных стихий, либо живое действие людей покончит с нею, заменив строем, в котором достижения разума и науки будут гармонически сочетаться с воскрешенными на новой основе равенством и братством древних первобытных общин.

В заключение рассмотрим вопрос, достаточна ли теория исторического материализма, во всяком случае, в ее наиболее распространенной форме, для понимания исторического процесса во всей его совокупности. Мы уже видели, что она объясняет чрезвычайно много, вопрос в том, объясняет ли она все.

Среди придерживавшихся противоположных взглядов общественных теоретиков более 200 лет шла дискуссия о человеческой природе. Защитники существующих порядков очень часто говорили, что, конечно, эти порядки имеют много нехорошего и несправедливого, однако человек по природе своей такое алчное, эгоистичное и подлое существо, что ничего лучшего он все равно не создаст, поэтому нужно довольствоваться тем, что есть.

Полемизируя с ними, теоретики, считавшие, что существующие несправедливые порядки можно и нужно изменить, очень часто утверждали, что никакой человеческой природы нет вообще, что человеческий характер полностью обусловлен обществом и что если изменится общество, то изменятся и люди.

Проблема, возникающая при такой точке зрения, заключается в том, что, придерживаясь ее, невозможно понять, смогут ли люди, сформированные данным обществом, его изменить, и почему люди, обусловленные существующим обществом, против него иногда восстают. Рабовладельческие порядки чрезвычайно жесткими способами душат в рабе человека и формируют раба. Если бы раб стал роботом, полностью сформированным по запросам рабовладельческого общества, никакое восстание с его стороны было бы невозможно. Если такие восстания все же иногда случались, это доказывает, что раб, прежде чем стал рабом, был человеком и что усилия уничтожить в нем человека отнюдь не всегда кончаются успехом.

Человек не является ни только биологическим существом, движимым первичными физиологическими инстинктами, ни только социальным, общественным существом, обусловленным окружающим его обществом. Он  — биосоциальное существо, не сводимое ни к биологическому, ни к социальному, обладающее способностью выбирать, и именно благодаря этому своему промежуточному, переходному положению и благодаря своей способности выбирать являющееся собственно человеком.

В т.н. «человеческой природе» нет ничего загадочного. Человек имеет первичные биологические потребности, и если существующее общество препятствует их удовлетворению, он не может быть доволен. Раба можно всяческими способами — от обманных проповедей до беспощадной силы — заставлять быть рабом, но если он страдает от голода, жажды и бича надсмотрщика, он все равно не будет в восторге от своего рабского положения и, если подвернется случай, попытается променять его на другое.

Однако кроме первичных физиологических потребностей, у человека есть и потребности психологические — потребность самому определять свою судьбу, потребность быть окруженным товарищами, а не врагами и конкурентами, от которых можно в любую секунду ждать всяких неприятностей, и потребность в самоуважении и уважении окружающих, потребность в достоинстве. Эти потребности не менее реальны, чем первичные физиологические потребности, и в них точно так же нет ничего таинственного. Если эти потребности не удовлетворяются в существующем обществе, человек точно так же испытывает недовольство, как и от неудовлетворенности физических потребностей.

У некоторых рабовладельцев рабы могли жить достаточно сносно. Чего не было у рабов, принадлежавших даже добрым рабовладельцам — так это возможности определять свою судьбу самим, а именно стремление решать свою судьбу самим, самим управлять собою отличает человека от робота.

Первичные биологические и психологические стремления сами по себе не создают характер человека, они представляют собою некий сырой материал, шлифуемый обществом, создающим человеческие характеры, однако пределы возможности подобной шлифовки заключены в свойствах самого материала, и чем более человеческий детеныш становится обретающим самосознание и волю человеком, тем более энергично он сам начинает выбирать, каким влияниям общества поддаваться, а каким противостоять.

Каждый человек в своих поступках руководствуется своими собственными мотивами, но эти мотивы не сводятся к мотивам выгоды и корысти. Любовь, ненависть, дружба, страсть к познанию — ничуть не менее реальные мотивы человеческого поведения, чем выгода и корысть. Каждое общество, однако, поощряет определенные типы человеческого характера и выбраковывает, оттесняет на обочину другие. Исключительная ориентация на выгоду и корысть не является извечным свойством человеческой природы, но результатом ее обработки рыночно-конкурентным обществом, которое давит в людях все другие человеческие мотивы поведения. Другие образцы человеческого характера, наоборот, преобладают в других общественных ситуациях. Павка Корчагин был на своем месте в России эпохи Великой революции 1917 — 1921гг., тогда как Остап Бендер и еще более него подпольный миллионер А.И. Корейко оказались бы на своем месте в России последних 15 лет.

Как мы видим по данному примеру, в каждом обществе, несмотря на преобладание в нем определенного типа человеческого характера, существуют и другие типы. Даже в уравнительных и миролюбивых общинах бушменов время от время появляются редкостные уроды, норовящие поживиться за счет ближних, уроды, против которых их соплеменникам приходится принимать особые меры. В то же время даже в рыночно-конкурентном обществе встречаются (и не столь уж редко) индивиды, господствующей мотивацией которых не является стремление к выгоде и корысти.

Поэтому каждый человек может выбирать. Его выбор не произволен, но этот свой выбор он делает сам — и ответственность за него несет тоже сам. Он может пытаться жить по правилам существующего общества, но может и пытаться изменить эти правила. Этим он и отличается от робота.

Человек возник именно тогда, когда примерно 40 тысяч лет назад стал из чисто биологического существа существом биосоциальным. Первичная социальность, бесклассовая и безгосударственная человеческая социальность первобытного общества наложила строжайший запрет на конкуренцию между людьми, принадлежащими к одной общине, ограничила человеческими рамками удовлетворение биологических инстинктов, и именно благодаря этой первичной социальности возник род людской.

С распадом первобытной общины возникла вторичная, классовая социальность, начавшая оттеснять первичную человеческую социальность. Эта вторичная, классовая социальность восстановила отношения конкуренции и вражды между людьми, принадлежащими к одному обществу, и тем самым явилась возвратом к биологическим, животным отношениям. Конечным пределом развития классовой социальности с ее враждой всех против всех явится полное уничтожение человеческого в людях, возврат их в животное царство. Парадоксальным образом вся история классовых обществ с их прогрессом материальной техники была в то же время прогрессом деградации человека, и, если человечеству не удастся в последнюю минуту перевести свою историю на другие рельсы, кончится история человечества очень печально.

Была ли она напрасной?

Люди — не игрушки в кукольном театре, приводимые в движение законами истории, в то же время люди не поступают в истории по собственному капризу. Они делают историю сами, но делают ее не по собственному произволу, а в условиях, возникших в результате деятельности живших до них людей.

Первобытное общество имело много достоинств, но эти достоинства не должны заставить нас забывать, что люди этого общества находились в полной зависимости от неподвластных им могучих сил природы и что первобытная гармония не являлась сознательной гармонией, созданной человеческой волей, но была стихийной результатом подвластности человечества природе, из которой это человечество еще не выделилось окончательно. Именно поэтому данная гармония была неустойчивой и обреченной на гибель. Если теперь люди смогут, используя все достижения разума и науки, добытые в эпоху классовых обществ, установить новую гармонию освободившегося от внутренних противоречий человеческого общества с очеловеченной природой, лишь тогда окажется, что вся человеческая история была не напрасной. В противном случае человечество погибнет. Какая из этих альтернатив реализуется, мы пока не знаем.

Техника, производительные силы не движутся сами собой и не приводят в движение всю человеческую историю. Они создаются людьми, будучи созданы, представляют собой точку отталкивания для последующих действий людей, создавая людям как новые возможности, так и новые опасности. Что реализуется — возможности или опасности — зависит от коллективных действий людей…

М. Инсаров, 2006 г.

Поделись с друзьями!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подтвердите, что Вы не бот — выберите лису: